Смотрел на портрет Пржевальского и как-то через подбородок и усы узнал в нем С.А. Бутурлина и через Бутурлина понял в нем рыцаря-аскета, разрешающего напряжение пола не молитвой, а географической поэзией. Бутурлин жил с какой-то полудикой латышкой и через это был девственно чист в отношении к женщине, был вечным 16-летним юношей. Он писал, будучи седым, стихи какой-то даме:
Твоя походка, милый друг, Движенью лебедя подобна, Когда он плавает вокруг, И совершенно бесподобна.
Такие люди были на Руси, и я этой же породы, я жил с Е. П. тоже как гимназист и тоже стал святым географом.
Но благодаря встрече с Лялей вышел из этого круга святых охотников. И не жалею, как не жалеет человек вскрыть, в конце концов, консервную банку свою.
699
Задача: написать к юбилейному сборнику «Детгиза». Начать: Родился я 23 января (5 февраля нов. ст.) 1873 г.
1 Ноября. Морозики самые легенькие остаются даже и днем. Ветер. Порхает снег.
2 Ноября. Мороз и бесснежно и ветрено, неуютно. Англия заступается за М. (в Румынии) и поощряет исчезнувшего Миколайчика. Этот суд не в духе Англии и его называют судом смерти, потому что человеческое обобщение, мертвящее исходное начало, цель оправдывает средства, будто бы лежат в основе такого суда.
Мертвой материей мы называем комплекс неразличимых частиц, а живой такую, где одна частица различима от другой.
И чем живее материя, тем больше дифференциация, тем сложнее индивидуум, имеющий в человеке завершение в личности.
Таким образом, жизнь есть образование личности.
Это одно понимание жизни.
Другое – наше советское, это что жизнь есть служение, т. е. раскрытие личного начала в коллективе всего человека, т. е. не личность является представителем всего человека, а образ всего человека представляет собой жизненную цель всякой личности.
Вот почему английский суд и наш советский не сходятся, а противоречат друг другу.
Жизнь есть дифференциация, завершенная Фаустом.
Жизнь – коллективизация, завершаемая жертвой Христа: нет выше любви, как если кто положит душу свою за други своя.
Интимный пейзаж боится свидетеля, и потому так трудно дать гармонию человеческого образа с природой (мне удалось в «Кладовой солнца», а художнику нет).
700
3 Ноября. Вчера и сегодня тихая погода с легким морозом. Начинается праздничный базар.
Толстый английский министр Бевин понимает Октябрь, как рождение нации. Если это верно (а скорее всего так это и будет считаться) и если так всякая нация рождается (а это тоже, скорее всего, так), то, конечно, рядом тут где-то и Голгофа: нация рождается и за жизнь ее распинают человека.
Все понятно: Октябрь есть и Голгофа.
А ведь я хорошо помню ту страшную ночь, когда подошла «Аврора» и против [6] линии Васильевского острова грохнула из пушки по Зимнему дворцу <вымарано несколько строк>. Но как это люди могут такие дни отмечать пирогами – это непонятно.
Как это можно было дождаться дня Воскресения Христа и в этот день обжираться – непонятно.
Но и все на свете рождается в муках и все-таки мать, отмучившись, радуется рожденному.
Вот и нам тоже надо увидеть рожденное.
4 Ноября. Вчера ночью подбелило крыши и мороз поддержал так, что можно сказать: зазимок первый был разделен от второго одним днем. Написал «Моя родина» как предисловие для юбилейной книги «Детгиза» и как запевку для страницы о природе в «Дружных ребятах».
5 Ноября. Вчера среди дня стало как весной: явилось солнце, все потекло, и так в солнечном сиянии прошел весь день. А вечером, конечно, стало морозить и сегодня утро солнечное и ледяное.
Сходить в Третьяковку с раздумьем о «царе природы». (Пересмотреть Иванова, пейзажи к «Явлению», Левитана, Нестерова и др.) А может быть, «явление» царя и нельзя дать в согласии с природой, и если нельзя, то надо понять характер естественно-человеческого нарушения. Даем же мы в пейзажах характер мира в природе (согласие частей). Почему
701
же нельзя дать характер нарушения, связанного с приходом человека в природу?
Оправдание нарушения – вот наша нынешняя тема человека, и взять ее из себя в своем недостатке: труднее всего мне бывает нарушать мир обывателя правдой и в этом должно быть «явление».
В живописи труднее врать, чем в литературе и в жизни – вот почему и трудно в живописи дать согласие прихода человека в природу, как согласуется в жизни Голгофа с ветчиной и пирогами (Пасха).
Художник уступает природе человека с тем, чтобы сама природа взяла слово и рассказала нам о человеке: такие люди рассказываются природой, у Нестерова – святые существа и т. д. Вот почему живописцам и трудно согласовать пейзаж с человеком: пейзаж берет всего человека в себя и остаются бездушные фигурки.
Человек должен быть разделен: одна часть его остается в природе, о ней скажет сама природа, а «явление человека» должно выйти из самого человека (вспомнить больших людей в быту: С.П. Ремизову, Блока, Мережковского и греческих «богов»): об этой стороне человека природа не может рассказать.
