В комнате президиума столкнулся с Ананьевым и Баклановым. Площадку я не уступил. Как будто их нет. Увидел старую, раздавшуюся спину Бакланова — стало его жалко. Кажется, он устал сам от себя. Вечером был прием. Как же быстро разграбили осетра!
СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ
«Не так давно в Колонном зале бывшего Дворянского собрания и бывшего Дома союзов в Москве проходил конгресс в защиту книги. Ждали кого-нибудь из 15 зампредов Кабинета министров. Приехал один Федотов, тогдашний министр печати.
Господа! Есть ли, на первый взгляд, что-либо более бессмысленное, чем наш с вами конгресс? Его причина очевидна — привлечь внимание общественности к бедственному положению отечественного книгоиздания. Ax, как хорошо знает об этом общественность, на своей шее испытавшая эту самую бедственность! Его цель — побудить государственные институты к выработке и проведению политики поддержки книжного дела в стране. Но что же здесь побуждать, когда до очевидности известна формула о том, что основа любой государственности, жизнеспособности и расцвета, фундамент просвещенной и цивилизованной жизни — в книге, в той духовной ауре, которая поднимается и мерцает над печатной страницей. В этом смысле книга материальна и действенна более, чем прокатный стан и баллистическая ракета. И хотя существует мнение Генри Миллера, что в вопросах культуры точка зрения консьержки и министра смыкаются, полагаю, то, что происходит у нас в области книгоиздательства, распространения и пропаганды книги, есть некий другой феномен. Я бы назвал его государственным комплексом самоуничтожения, государственным садомазохизмом, ибо, с одной стороны, одряхление культурно-духовных навыков, связанных с книгой, ведет к государственному суициду, а с другой — причиняет мучения в этой дьявольской игре с книгой своим гражданам, ибо каждый из них читатель.
Матери совершенно не все равно — читает ее ребенок книгу или смотрит телевизор. И даже самому догматически свободолюбивому государству небезразлично, какую книгу читает его гражданин. Одинаковым идиотизмом отдают народные избранники на фоне пустых продовольственных магазинов или в интерьере разрушенного рынка книг, кино, театра и культуры. Здесь невольно спрашиваешь себя: а чего, собственно, они сделали и для кого? Впрочем, все это вещи очевидные до зевоты.
Я представляю здесь пишущих людей, ибо сам профессиональный писатель, посвятивший себя некой иной реальности. Говорю — здесь, помня своих студентов и преподавателей, людей, бросивших свои жизни на кон жреческой любви к литературе. Нет ничего более рискованного, чем жизнь писателя, ибо в 99 случаях из ста она проиграна изначально. Своей кровью и своим неудавшимся обывательским счастьем писатель кормит духовную жизнь своих читателей. Все это в равной мере относится и к ученому, к человеку науки. Книга — хрупкий итог их дней, усилий, а часто жизненного подвига. Где она? Куда она подевалась?
Многие ли из вас, сидящих в этом зале издателей, могут похвастаться, что издают книгу ради самой книги, ее скромного и несенсационного блеска, ее внутреннего негромкого достоинства и стоицизма? Разве не вопрос: «А сумею ли перекрутиться?» возникает у вас при каждом новом названии рукописи, которую вы отправляете в типографию?
Что делать? Не знаю. Но писатель не в состоянии работать, хотя бы в отдалении не надеясь на востребованность его усилий. Издатель не может существовать под гильотиной голой копейки и инфляции. В конце концов, мы вправе сравнить некоторые абрисы жизни «в прошлом» и «теперь».
Не думаю, что, разрушив прежние идеологические стереотипы и заодно издательские структуры, сняв их с кошта, наше новое государство вправе сделать нам ручкой. Если оно не сознает, что, недобирая в налогах с преступных мафий и родственно-возлюбленных, а часто семейных производств, оно душит и раздевает законопослушного и по-интеллигентски покладистого книгоиздателя, то мы-то сознаем! Издатель-то понимает, с кого спрос и за чей счет! Невыгодное это дело — пилить сук, на котором сидишь.
Ах, как мне хотелось бы сейчас побрякать цитатами, поиграть историческими аналогиями из нашей жизни, разобрать журнальное существование, которое уже несколько раз цементировало наше духовное пространство! Впрочем, о журналах еще скажу позже, а сейчас о пропаганде книги, о ее тотальном неуважении.
