Около пяти ко мне в кабинет — я вернулся на работу, потому что в 19.15 на Таганке было вручение «Антибукера» и, с одной стороны, мне надо было пару часов где-то перекантоваться, а, с другой, я во что бы то ни стало хотел к своему черному костюму первый раз в жизни надеть рубашку со стоячим воротничком и черную бабочку; прихоть и протест какого-нибудь пародиста Иванова, который отсвечивает, изображая из себя джентльмена и являясь злодеем, — итого около 17 ко мне явился Илья Кириллов и долго нудил, требуя за один день академическую справку. «Я бы стал на колени перед Кельнским собором и целовал землю». Я пытался объяснить ему, что он бросает под колеса свою судьбу и может быть готовым только на роль «мальчика на автозаправке». «Илья, вы понимаете, что без меня вы никогда бы в Германию первый раз не уехали». «Только это и останавливает меня написать о вас, а заказы были и их готовы уже были оплатить долларами»» Не знаю, подействовали ли на него мои резоны, но в субботу он позвонил и извинился за тон и т.д. Главное, не дать гневу себя увлечь!
В девятнадцать часов я вносил свою бабочку и черный пиджак в «Московский коммерческий клуб» в ресторан «Слобода» на Большой Коммунистической возле Таганской площади. О всей этой истории достаточно подробно писала «Независимая газета» — вручение «Антибукера». В своей речи, которая у меня была в кармане, я говорил, почему я ввязался в эту кутерьму. Отдельные фразы были адресованы В.Третьякову, который в интервью накануне допустил некоторые пассажи об участим Литинститута в этом событии. Речь эту я не произнес, решив не читать, а в пределах написанного импровизировать (речь где-то в бумагах, и ее я не переписывал).
Церемонию начал В.Третьяков, следующим был я. Виталий отклонился от главной причины — мы все недовольны коррумпированным «Букером». Все это наверное будет в «Независимой». В своем выступлении я подчеркнул эту мысль.
Занятны были встречи с Аллой Марченко. Она посмотрела на меня, как на льва, который бросается на овечку. Я сказал: «Алла, мы сражаемся с идеями, а не с людьми?» Аналогичная встреча произошла и с Натальей Ивановой, именно о ней говорил Булгаков «со скошенными к носу от постоянного вранья глазами». Но в жизни она все же мила.
Еда была изысканная, но маловато. Было ли мое любимое мороженое и пюре — не дождался: валился с ног, устал.
На панихиде говорил я и Капишин. Валера, действительно, был замечательным человеком, высоко несшим знамя дружбы. Если я действительно совершенствую себя уже в моем преклонном возрасте, то раздел «дружба» идет по Валере. Поминки были в Доме Актера. Все говорили, прощаясь со своей молодостью и совсем не радуясь, что жизнь дала им еще кусок баловства. Было много старых знакомых: В.К. Егоров, Казбек. Огромный и уже совсем взрослый Артем — племянник Валеры. Пятьдесят четыре года. Воистину, все точные формулы уже захватили поэты «Милый мой, ты у меня в груди».
Все время думаю о прошедших выборах. Власти, проиграв их, затевают что-то новенькое.
Читаю Дженнифер Джонстон — мать моей учительницы Сары. Почти мужской роман, который мог бы написать и я.
B.C. страдает и ездит на диализ. Сейчас у нее идея-фикс — поехать на фестиваль в Берлин — не выпасть из тележки. Ее воля к жизни меня потрясает, я бы сдался. Смерть ходит над христианами, и они ее любят.
Вечером был в библиотеке у Стахевича, а потом долго говорил с С.П. Это был редкий случай его откровенности. Сердце за него болит.
Вчера вечером побил собаку, всю ночь до утра думал об этом, запомнила ли она зло. Переживал. Дал себе слово — больше не буду.
