Все согласны, что революция у нас произошла не вовремя. Но одни говорят, что "рано", другие, что "поздно". Я, конечно, говорю - "поздно". Увы, да, поздно. Хорошо, если не "слишком", а только "немного" поздно.
Царя увезли в Тобольск (наш Макаров, П. М., его и вез). Не "гидры" ли боятся, (главное и, кажется, единственное занятие которой - "подымать голову")? Но сами-то гидры бывают разные.
Штюрмер умер в больнице? Несчастный "царедворец". Помню его ярославским губернатором. Как он гордился своими предками, книгой царственных автографов, дедовскими масонскими знаками. Как он был "очарователен" с нами и... с Иоанном Кронштадтским! Какие обеды задавал!
Стыдно сказать - нельзя умолчать: прежде во дворцах жили все-таки воспитанные люди. Даже присяжный поверенный Керенский не удержался в пределах такта. А уж о немытом Чернове не стоит и говорить.
Отчего свобода, такая сама по себе прекрасная, так безобразит людей? И неужели это уродство обязательно?
22 августа. Вторник.
Дождь проливной; явился Л. Еще не написал письма Керенскому, хочет вместе с нами.
Стали мы помогать писать (писал Л). Можно бы, конечно, покороче и посильнее, если подольше думать, - но ладно и так. Сказано, что нужно. Все те же настоятельные предложения или "властвовать", или передать фактическую власть "более способным", вроде Савинкова, а самому быть "надпартийным" президентом российской республики (т.е. необходимым "символом").
Подписались все. Запечатали моей печатью и Л. унес письмо.
Не успел Л. уйти - другие, другие, наконец, и М. По программе - с головной болью. В это время у нас из-под крыши повалил дым. Улицу запрудили праздные пожарные. Постояли, напустили своего дыма и уехали, а дымы сами понемногу рассеялись.
Пришел Д. В. из своей "Речи", рассказывает:
- Сейчас встретил защитный автомобиль. Выскакивает оттуда Н. Д. Соколов: "ах я и не знал, что вы в городе. Вы домой? Я вас подвезу". Я говорю - нет, Н. Д., я не люблю казенных автомобилей; я, ведь, никакого отношения к власти не имею... "Что вы, это случайно, а мне нужно бы с вами поговорить..." Тут я ему прямо сказал, что, по-моему, он, сознательно или нет, столько зла сделал России, что мне трудно с ним говорить. Он растерялся, поглядел на меня глазами лани: "в таком случае я хочу длинного и серьезного разговора, я слишком дорожу вашим мнением, я вам позвоню". Так мы и расстались. Голова у него до сих пор в ермолке, от удара солдатского.
Я долго с М. говорила.
Вот его позиция: никакой революции у нас не было. Не было борьбы. Старая власть саморазложилась, отпала, и народ оказался просто голым. Оттого и лозунги старые, вытащенные наспех из десятилетних ящиков. Новые рождаются в процессе борьбы, а процесса не было. Революционное настроение, ища выхода, бросается на призраки контрреволюции, но это призраки, и оно - беспредметно...
Кое-какая доля правды тут есть, но с общей схемой согласиться нельзя. И во всяком случае я не вижу действенного отсюда вывода. Как прогноз - это печально; не ждать ли нам второй революции, которая, сейчас, может быть только отчаянной, - омерзительной?
К концу вечера пришли Ел. и К. С Ел. и М. говорили довольно интересно.
М. опять излагает свою теорию о "небытии" революции, но затем я перевела на данный момент, с условием обсуждать сейчас нужные действия исключительно с точки зрения их целесообразности.
Сбивался, конечно, М. на обобщения и отвлеченности. Однако, можно было согласиться, что есть два пути: воздействие внутреннее (разговоры, уговоры) и внешнее (военные меры). Первое, сейчас, неизбежно переливается в демагогию. Демагогия - это беспредельная выдача векселей, заведомо неоплатных, непременно беспредельная (всякая попытка поставить предел - уничтожает работу). М. отвергал и целесообразность этого "насилия над душами". Путь второй (внешние меры, "насилие над телами") - конечно, лишь отрицательный, т.е. могущий не двинуть вперед, но возвратить сошедший с рельс поезд - на рельсы (по которым уже можно двигаться вперед). Но он не только бывает целесообразен: в иные моменты он один и целесообразен.
Собеседники соглашались со всем, но схватились за последнее: вот именно теперь - не момент. В принципе они совсем не против, но сейчас - за демагогию, которая нужна "как оттяжка времени". Ну, да, словом - "рано..." (вплоть до "поздно").
Звучало это мутно, компромиссно... Бояться насилия над телами и нисколько не бояться насилия над душами?
Мне припомнилось: "не бойтесь убивающих тело и более уже ничего не могущих сделать..."
...Потом я спрашивала Ел., что же Борис? Как суд над ним в ЦК? Пойдет? (Нынче он уехал в Ставку дня на три).
Борис, оказывается, отвечает формально: не могу, по моему фактическому положению, объясняться с откровенностью перед людьми, среди которых есть подозреваемые в сношениях с врагом.
Ну что же, ясно, что он прав.
23 августа. Среда.
