тал свою повесть о поручике Киже. Вначале писано по Лескову, в середине — по Гоголю, в конце — Достоевский. Ужас от небытия Киже не вытанцевался, но характеристики Павла и Мелецкого — отличные, язык превосходный, и вообще вещь куда воздушнее «Грибоедова». Он сейчас мучается над грибоедовским романом. Прочитал мне кусок — о том, как томит Грибоедова собственное Горе от Ума — пустота, бездушие, неспособность к пло- дородящей глупости, и мне показалось, что обе эти темы — о Ки- же и о Грибоедове — одинаковы, и обе — о Тынянове. В известном смысле он и сам Киже, это показал его перевод Гейне: в нем нет «влаги», нет «лирики», нет той «песни», которая дается лишь глупому. Но все остальное у него есть в избытке — он очарователен в своей маленькой комнатке, заставленной книгами, за маленьким базарным письменным столом, среди исписанных блокнотов, где намечены планы его будущих вещей: повести о Майбороде и об умирающем Гейне (причем Майборода — в известном смысле тот же Киже), он полон творческого электричества, он откликается на тысячи тем, он говорит о Сапире, о влиянии Некрасова на Полонского, о кинопостановке «Поэта и Царя» («есть такой Гардин, прожженный режиссер, которому плевать на Пушкина, вульгарный как… [пропуск в оригинале. — Е. Ч.], я ему говорил: «Поезжайте в Михайловское, он и поехал — и такого ужасу навез… Если вокруг Пушкина были вот такие Бенкендорфы, Пушкин — подлец, что он тянется к такому двору, откуда его гонят»), о Владимире Григорьевиче Вульфзоне (глава издательства «Московский рабочий»), с которым сводил его Сапир, и здесь Тынянов показал Вульфзона — изумительно он умеет показывать людей, передразнивать позы, усмешки — черта истинного беллетриста.
Воскресение, [16] октября. Сегодня позвонила из больницы Марья Соломоновна (мать Нюры) и сказала, чтобы Муру привезли к 3 часам в больницу, так как во вторник Буш будет делать ей операцию. Я совершенно спокоен, т. к. я знаю, что эта операция к лучшему, но М. Б. нарочно засела в кресле и стала думать о всяких ужасах.
18 октября, вторник. Вчера с трудом добился М. Б. по телефону. Она жалуется, что Муру простудили, врачи еще ее не осматривали, — просила винограду и икры. Я попросил Лиду достать в Публичной Библиотеке книжку Доде «Маленький человек» и отправил ее в больницу. По улицам ни пройти, ни проехать: со- ветслужащие по предложению начальства кричат «ура» и шеству- 1927 ют в Таврический дворец — большинство с портфе
лями. Денег ниоткуда, ни Тихонов не шлет, ни «Радуга» не дает. Сейчас Лида меня позвала и сказала, что мама просила меня приехать к 10 часам в больницу. Значит, нужно сейчас собираться.
Третьего дня был у Тынянова. Пишет каждый день с утра до двух своего Грибоеда. Читал куски. Мне больше всего понравилась главка «Что такое Кавказ» — в ней есть фельетонный блеск. Остальное тускловато. Сашка — под Смердякова чуть-чуть. Но кончив читать, Тынянов стал рассказывать будущие главы романа — упоительно! Он четко знает каждую строку, которую он напишет в романе, все уже у него обдумано до последней запятой. Так как при этом он показывает позы своих героев, говорит их голосами, то выходит прелестно. Очень талантливо показал он Бурцова, рогатого декабриста. Потом мы пошли в комнату Инны, и она читала нам стихи своего сочинения, очень смешные, вроде того, что
Ах, Евпатория!
Ты не знаешь, как печальна моя история!
На стене у Инны висит, к моему удивлению, коврик с изображением моего Крокодила —
Опечалился несчастный Крокодил.
Оказывается, что в Мюре и Мюрелизе продаются эти коврики в огромном количестве.
Сейчас вернулся из больницы от Муры. Она бледная (не ела со вчера), но веселая и возбужденная. Бегает… по всему отделению, забегает в чужие палаты, знакома со всеми. Нервничает, но скрывает это. Я почитал ей «Маленького человека» Доде, повторил с нею все английские слова и сказал ей новое (necktie1) и она сама сообщила мне будущую свою программу. 1-й день (после операции) я буду лежать без чувств. 2-й день вечером мне дадут киселька и супу. 3-й день дадут всякой жидкости — картошечки. А на 4-й день, папа, изволь принести мне шоколаду.
От возбуждения порозовела. Приближается время операции. При каждом звонке вздрагивает, но делает вид, что вся поглощена «Маленьким человеком». Вчера сказала: «Я докажу, какая я буду мужественная». Вошла сестра: «Приготовьте больную». Надели на нее белые чулки, сняли с нее лифчик, рубашку и надели халатик, с тесемочками. «Не надо повязок». Пуговица отлетела: «Ну и Маринка!» (Маринка пришивала). Косынкой обвязали голову.
— «Ну, до свидания на один день!» Пошла весело. 1927
Марья Семеновна проводила ее до дверей. Одна больная, глядя на ее веселое отправление, вдруг заплакала. В операционной вела себя молодцом. Буш вырезал у нее длинный отросток с гнойником на конце. — Через минуту после операции он сказал мне:
— Новый припадок был бы обеспечен наверное, и за результаты ручаться было бы нельзя.
