23 октябя. У Муры температура нормальная, сегодня я хотел заплатить Бушу за операцию 70 рублей — но чуть только я заикнулся об этом, Буш ясно посмотрел мне в глаза и сказал твердым голосом: «Мы здесь за операции денег не берем». Есть еще на свете порядочные люди — не то что порядочные, — удивительные!
С «Крокодилом» худо. Нет разрешения ни в Москве, ни здесь. А между тем с 1-го ноября над детскими книгами воцаряется ГУС, и начнется многолетняя канитель.
27 окт. 1927. Мура дома. Привез ее третьего дня в автомобиле. Буш — ангел, оказывается он получает в больнице 140 рублей, т. е. около 1 рубля за операцию.
Сейчас получил от Воронского письмо: «Крокодил» задержан из-за ГУСа — т. к. с 1-го ноября эти книги должны проходить через ГУС. Но почему сукин сын Тихонов в мае не провел эту книгу через Главлит, неизвестно. Он мог бы тысячу раз получить разрешение.
А здешний Гублит задержал вчера все представленные «Радугой» мои книги, в том числе и «Крокодила». Oh, bother![104]
Вчера я сдал в «Academia» на просмотр Александру Ал-чу Кро- ленко свою книгу «О маленьких детях». Он обещал дать в субботу ответ.
Сейчас мы с Маршаком идем в Гублит воевать с тов. Энгелем. Если он будет кобениться, мы поедем в Смольный — будем головою пробивать стену. И пробьем, но чего это будет нам стоить. Вчера Маршак повернулся ко мне опять своей хорошей стороной. Он третьего дня выслушал начало Лидиной книжки — и отнесся к ней с большим энтузиазмом, горячо, юношески. Есть в нем эта особенность: хитрый, скопидом, карьерист, но с каким-то ярким просветом в душе.
Вчера мы шли с ним домой, и он очень сантиментально говорил, как надоела ему эта пустая и праздная жизнь, как хочется ему
1927 вырваться из Госиздата, как хочется ему говорить о
возвышенном, как светла была его встреча в Москве с Татлиным и пр. и пр. и пр.
На Лиду он произвел очень хорошее впечатление: впечатление большого человека. Она говорила, что он хорошо и проницательно рассуждал о Толстом.
Как позорна русская критика: я, редактируя Панаеву, сделал 4 ошибки. Их никто не заметил — невежды! Только и умеют, составляя отзывы, что пересказывать мое предисловие. Ни один ни звука не сказал от себя!
Воскресение. 30 октября. Перебирая письма о детском языке, полученные мною в прошлом году, я наткнулся на очень серьезное письмо некоей Сюзанны Эдуардовны Лагерквист-Вольфсон — о двух детях: о Туленьке и Лиленьке. Очень хорошо она судила об Анненкове, Конашевиче и Чехонине. И в конце прибавила: «Неужели Вы автор Бородули?.. Зачем Вы себя размениваете на такую ерунду?» Я давно уже хотел посетить ее и посмотреть ее детей — Туленьку и Лиленьку (самые их имена импонировали). Сегодня снежок, воздух чистый, морозец — пошел я на Греческий проспект — и стал в доме № 25 спрашивать про Сюзанну Вольфсон. Все отвечают уклончиво. Я позвонил — ход через кухню — грязновато — вышел ко мне какой -то лысый глухой человек, долго ничего не понимал, наконец оказалось, что эта самая Сюзанна Эдуардовна недавно выбросилась из окна на улицу и разбилась насмерть — чего ее дети не знают. Я подарил сироткам свои книжки, они очень милы (Сюзанна была француженка). Но надежд на новые слова у меня нет, т. к. их глухой отец все равно не услышит ни их песен, ни их слов. Смотрел ее карточку: сумасшедшее лицо, похожа на Анастасию Чеботаревскую.
Вчера гулял с Таточкой. Как-то я рассказывал ей про девочку Олечку, и теперь она, увидев меня, кричит: «Чего Олечка хочет?»
Я отвечаю:
— Олечка хочет, чтобы… и дальше применяюсь к обстоятельствам. «Олечка хочет, чтобы ты дала дединьке ручку», «Олечка хочет, чтобы дединька взял Та- точку за руку» и т. д.
В субботу был я с Таней Ткаченко в цензуре — в Гублите. Ко мне вышел цензор и сказал, что они разрешили все мои детские книги. Верно ли это, не знаю, но если разрешены «Айболит» и «Крокодил», то денежные мои дела будут значительно лучше.
Таню Ткаченко я устроил в Московскую Студию к Завадскому через С. В. Гиацинтову. Она пришла меня благодарить, но я торопился в «Красную», в Гублит и т. д. и взял ее с собою. 1927
Лида говорит, что в Тане только и есть, что театральный талант, а больше нет ничего: она никого не любит, над всеми смеется; нет ни одного человека, который не был бы ей смешон. Все кругом для нее карикатуры. [Следующий лист выдран — Е.Ч.] Сегодня решается судьба моих «Экикиков». Их взял Ал. Ал. Кро- ленко для прочтения — будет ли издавать их в «Academia» или нет. Для меня это жизнь и смерть. Я в последнее время столько редактировал, компилировал, корректировал («Панаеву», «Некрасова», «Мюнхгаузена», «Тома Сойера», «Гекльберри» и пр.), что приятно писать свое — и очень больно, если это свое не пройдет.
Завтра выходит 2-е изд. «Панаевой». А вместе с нею и «Таль- никовы». «Панаева» подгуляла: перепутали страницы в титульном листе, на обвертке неграмотный текст и т. д. «Тальниковы» — рагу из зайца — без зайца.
Конашевич вчера прислал еще одну книжку, проиллюстрированную им, «Черепаха». Ничего, но много розового.
