Держится он помпезно и в то же время чрезвычайно приветливо. «Корней Ив., вас-то мне и надо! Назовите мне десять лучших детских книг, которые мы могли бы сейчас же издать». Я стал говорить и вдруг увидел, что он записывает мои слова не в блокнот, а просто на бумажку, которая валяется тут на столе, — записал и оставил бумажку среди прочего мусора. Это я заметил и во время его разговоров с другими писателями: очень ретиво слушает вас, словно каждое ваше слово для него откровение, и записывает все очень старательно — но записей не хранит и тотчас же о них забывает. Соглашается со всем, что вы ему говорите, — и берет на себя колоссальные обязательства, о которых тоже тотчас же забывает. Увидев рисунки Конашевича, которые тот приготовил для академического издания моей книги сказок, — сказал: эту книгу издадим мы — немедленно — со всеми рисунками. «Но красочные рисунки по 18 красок, — сказал Конашевич. — Это дело станется на 3 года». — Мы издадим на роскошной бумаге к 1-му января. Будет готово. «К 1-му января?!» — Да! — сказал он и посмотрел на нас победоносно. — Мы вообще издадим на роскошной бумаге целую серию замечательных книг. — И он стал развивать немыслимые планы. Но тут его позвали на совещание — он пригласил и меня.
На совещании говорил Гриц. Гриц говорил о том, что нужно редактуру «Ежа» опять поручить Олейникову, что нужно привлечь к детской книге Хармса, Введенского и Заболоцкого, и он, выслушав его ектенью, записал на случайной бумажке: «Хармс, Введенский, Заболоцкий» — и сейчас же эту бумажку посеял. Еще хорошо, что им руководит Катловкер — седолысый основатель «Копейки». Он объяснил ему, кто я такой, и после свидания с Кат- ловкером он стал говорить: «Я ведь знаю, что вы — знаток иностранных литератур, критик и т. д». Но странно то, что все фантастические обещания Смирнова насчет недельного издания всех на свете книг он подтверждает вполне. В «Молодой Гвардии» я встретил Житкова, и мы втроем — Житков, я и Конашевич — пошли в Б. Московскую обедать. За обедом Житков рассказывал
1933 свои впечатления от встречи со Смирновым. Смир
нов встретил его величаво и милостиво — «очень рад, давайте побеседуем, как же, как же!» — Я по поручению своих ленинградских друзей пришел узнать о вашей тарифно-тиражной политике, — сказал Житков. — Тот с облаков на землю. — «Я еще не начал об этом думать». Тогда Житков предложил ему составить редакцию из писателей, и он сказал с великосветской повелительностью:
Я вас арестовываю! Принимайтесь работать! У нас.
Арестовываете? Чьим именем?
Именем РСФСР. Позвольте ваш московский телефон.
А потом Смирнов стал произносить клинические речи. Взял какую-то гнусную французскую книжонку — из тех, которые бесплатно выдаются в магазинах всякому купившему брюки, — он стал размахивать ею: вот как мы должны издавать. А разве мы не должны издать книгу о семнадцатом партсъезде? Конечно, должны. А разве мы не должны издать «Коммунистический манифест»? Конечно, должны. И мы все это издадим, и вы нам поможете! — закончил лунатик. Тут подошел к нему его горбатый секретарь и доложил, что надо ехать на заседание к Горькому.
И я понял, — говорит Житков, — что Смирнов в разговоре со мною репетировал свое будущее выступление на горьковском заседании. Я спросил у Житкова, как он относится к статье Горького о планах.
Рамоли! — сказал Житков. — Похоже, что статья писалась так: человек увидел на руке у себя прыщик и записал: «И о прыщиках тоже нужно». Глянул в окно, увидал 17-й номер трамвая — «и о ХУЛ столетии тоже». Маршака по-прежнему ругает немилосердно.
Вчера я был на показе «для писателей» — четырех мультипли- катов, изготовленных Межрабпомом. «Гибель богов» — с очень забавными плакатными выдумками. «Улица поперек» — оформление Вано. Лирично и не лишено художественных кусков, но в конце концов тонет в трюкачестве. Начало лучше конца.
«Black and White»[133] по Маяковскому. Кактусы растут на глазах у зрителя. Человек спит в тени большого ананаса и все кончается мавзолеем Ленина.
Сказка про белого бычка — чересчур загромождено, конец скомкан и тоже тонет в трюкачестве.
После спектакля, который кончился в 12 1/2 час., картины обсуждались — но как-то дико. Один оратор сказал: «Отчего нет картин о железнодорожном транспорте?» Хорошо говорил англичанин, похожий на м-ра Лича. Познакомился на про- 1933
смотре с Лазурским и Боярской. Приехал, не спал и весь разбит.
Событие вчерашнего дня. Конашевич привез рисунки для моей книги, поверхностные.
Пришел Смирнов, а с ним Барто, Замчалов, Шатилов, Венгров и другие.
Уселись мы на диванчике. Борис Алексеевич Шатилов доложил, что какого-то возложенного на него поручения он не исполнил — и Смирнов этому даже как будто обрадовался, потому что это дало ему возможность поговорить всласть — и нужно отдать ему справедливость, что говорил он очень хорошо.
