Это важный вопрос: влияние детских книг на взрослых… ведь взрослые в деревнях читают книги, которые есть у ребят… У самих взрослых книг нет…
Потом выступил с докладом Алексинский.
«Прочитал я около 40 книжек о школе. Выводы неутешительны. В этих книгах ребята не учатся. Занимаются собраниями, заседаниями, командуют школой. Левацкая теория педагогики» —
Тут вступился Майслер:
Неужели все книжки?
Особенно ваша… Она является классическим выражением всего этого дела.
Выделил Алексинский «Республику Шкид» и «Ученик наборного художества» Т. А. Богданович. Очень сердился, что писатели ругают советских педагогов. Все это очень мрачно, серо.
Горький. Авторы не очень хорошо знакомы с теорией комплекса (закашлялся) и потом говорил так глухо, что я не расслышал. Потом он предложил издать серию: Детство Льва Толстого, Аксакова, Евгения Маркова и др. Дворянское детство, разночин- ческое (Воронов)... и проч.
Потом мы разошлись.
20/I. Вчера я читал вечером в Tea-Клубе о Репине, а сегодня днем в том же Теа-Клубе — детские стихи. Сегодня я хорошо рассмотрел Ефимова «Петрушку». Конечно, это вещь замечательная, особенно сказка о гномах.
Потом поехал я в Детиздат. «Кому здесь бить морду оттого, что ни одна из моих книг не выходит?» Все в один голос сказали: Смирнову. Я пошел к этому лунатику. — А, К. И., ну как ваши выступления? — Дело не в моих выступлениях, а в ваших преступлениях: как вы смели задержать печатание «Робинзона» и называть эту книгу безграмотной? Как вы смеете мариновать мои «Сказки»? Как вы смеете скрывать от детей «Остров Сокровищ»?
Ничего этого нет! — сказал Смирнов. — Кто это наклеветал на меня? — Я забыл…
Об этом говорят все… вы назвали мою книгу безграмотной…
— Никогда… вот смотрите, она в производстве… 1934
Дайте мне все ваши сказки… я их мигом напечатаю… И кто из моего аппарата мог наклеветать на меня?
Потом я увидел Лядову, которая сообщила мне, что будто бы 19/Х1 прошлого года она заявила в ЦК, что Смирнов сумасшедший, что он занимается прожектерством, а книг не издает и т. д. Смирнова будто бы вызвали в ЦК и велели ему в месячный срок поставить издательство на ноги. Прошел месяц, Смирнов ничего не сделал — ЦК постановил его снять. Но приказа о его увольнении не подписали из-за Московской конференции — времени не было — поэтому Смирнов пользуется отсутствием приказа и делает вид, как будто он на службе. Из рассказов Лядовой я понял, что и ее сняли, т. к. она говорит, что подала в отставку и хочет уйти. — Не желаю, надоело! — говорит она.
Розенель, вдова Луначарского, больна стрептококками. Горький поссорился со Сталиным. «Медовый месяц их дружбы кончился». Литвинову правительство подарило какой-то необыкновенный дом — эти три новости я узнал от Лизочки Кольцовой, которая только что вернулась из Парижа. Оттуда она привезла: колпак на лампу — в виде глобуса и рюмки с графином для водки в оправе четырех старинных французских книг, на корешке которых «Истинная религия» («La Religion Vraie»). Книги лежат у Кольцова на письменном столе — похожи на подлинные, берешь, открываешь — там выпивка. Стоят книги 200 франков. У Лизы таких денег не было, она переписала в нашем торгпредстве на машинке какие-то отчеты, заработала 200 франков — купила Мишеньке сюрприз. В комнате, что ближе к парадному ходу, спит мальчик. Это немецкий мальчик, которого М. Кольцов привез из Германии. «Никаких сантиментов тут нет. Мы заставим этого мальчика писать дневник о Советской стране и через полгода издадим этот дневник, а мальчика отошлем в Германию. Заработаем!»*
Сейчас позвонил мне Игорь Ильинский. Он выучил «Котауси и Мауси» и будет эту вещь читать 22-го на утреннике. Позвал меня завтра обедать.
23/I. Третьего дня мы читали в клубе ОГПУ. Ребята встретили нас горячо. — Всё ребята крупные, большеглазые, пылкие. — Кто из вас Чуковский, кто Маршак? — Фотографировали нас, читали нам наши стихи… Потом обедали мы у Ильинского — в его шикарно и стильно обставленных комнатах — потом я поехал к Каменеву и до 2-х часов ночи работал с ним над гранками Некрасова.
Вчера я с утра работал над гранками. Потом выступал в МГУ — ребят было около тысячи — Ильинский читал впервые «Котауси» —
1934 плохо читал — были мы у Халатова, — потом опять я
ушел домой работать над гранками.
25. Был третьего дня у Смирнова. — Ну давайте подписывать договоры. — Ах, голубчик… Тут вышла такая белиберда… ведь я теперь полуснят… Чертовщина… (смеется)... Недоразумение, конечно… Подождите до 27-го… Тогда все выяснится…
Говорят, он, будучи снят, все же сидит на работе — для того, чтобы ему и всей его своре, всем этим Розенфельдам и Катловке- рам, было выдано выходное пособие.
Розенфельд разлетелся ко мне:
— К. И.! Какая жалость, не удалось вместе поработать.
А их потому и снимают, что они не работали вместе с нами, детскими писателями!
