Мы с Борисом хорошо ладили – наверное потому, что у каждого была своя определенная задача и не было почвы для конфликтов. Борис с утра снабжал меня фактами и данными и при этом проявлял строгость, как школьный учитель. Моя работа была удивительно легкой и простой. Не было проблем и с сюжетом, так как все факты давал Борис, иногда даже не заглянув в «банк данных», по памяти. Характеристика героев тоже не составляла проблемы, здесь Борис тоже приходил на помощь со своими замечаниями – «толстощекий вепрь», или «бюрократ с мокрым носом» и т. д. Постепенно я сжился с материалом, начал даже получать удовольствие от злого цинизма нашего творения, будто слился в одно целое с Берией и переживал вместе с ним его жестокость, похоть, презрение к соратникам, даже к партии, которой он служил и которая служила ему. Перечитав написанное, я подумал, что Берия был бы доволен этими «дневниками», они могли бы удовлетворить его самолюбие.
Я показывал Борису какой-нибудь новый эротический эпизод, он размягчался как женщина, просил меня почитать вслух, а сам сидел на стуле в полосатых шортах с полураскрытым ртом, впитывая каждое слово.
Иногда он сам предлагал что-нибудь: «Пусть он соблазнит толстую цыганку, актрису из театра „Ромэн“. Он проходит в театр инкогнито: театр числится в авангардных и потому не котируется, хотя все происходит до декретов Жданова. Берия посылает энкеведешника за нею, потом трахает ее в своем кабинете на Лубянке. Изобрази ее большой и смачной! Пусть у нее ляжки и задница будут как подушки! Потом он вышвыривает ее одежду в приемную и велит ей убираться. А если она проговорится, он арестует и депортирует всю семью…»
Случалось, мы продолжали работать за едой на столе, заваленном копирками, скрепками, лентами я бумагой.
Борис то стучал на каменевской машинке, то начинал делать наброски на русском языке, склоняясь над столом и обильно поливая его потом. Затем читал написанное мне, сразу переводя с русского. Часто приходилось уточнять и переспрашивать, так как ближе к вечеру речь Бориса становилась все более и более бессвязной от выпитого вика. Иногда он разговаривал сам с собою, по-русски, бормотал какие-то имена, даты.
После обеда мы обычно отдыхали часа два, но я не мог заснуть от выпитого кофе и потому занимался просмотром «банка данных». Меня поражало, как мало существует точной детальной информации о Берии. Даже наиболее скрупулезные современные историки упоминали его имя время от времени, как бы случайно, и мало давали сведений о нем. Пятнадцать лет его жизни с 1938 по 1953 год были темными пятнами для нас. Имелась одна-единственная фотография Берии: лысеющий, в пенсне, холодный, бесстрастный, похожий на какого-нибудь банкира или содержателя отеля.
Кроме мемуаров Хрущева, стоящих особняком, я нашел лишь две работы, содержащие факты личного свойства: «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой и «Беседы со Сталиным» югославского коммуниста-ренегата Миловена Джиласа. В обеих книгах глаза Берии описывались как «мутные». «Образец искусного придворного», – писала о нем Светлана. «Воплощение восточной хитрости и лицемерия… Его лицо, отвратительное в обычное время, теперь (у гроба Сталина) было перекошено игрой страстей – амбиционизм, жестокость, хитрость и жажда власти». Джилас, возможно, более объективный в своих воспоминаниях, описывал Берию на кремлевском обеде в 1947 г. как «воплощение вульгарности с грубым языком». Берия уставился на Джиласа «своими мутными зелеными глазами». Но наиболее откровенно черты характера Берии описаны Хрущевым, в том числе склонность к пьянству, к женщинам и молодым девочкам. Несмотря на уверенность Бориса в подлинности книги Хрущева, мы решили использовать ее с осторожностью. Хрущев подтверждал «надменность» и «самоуверенность» Берии: «Он был искушен в грязи и предательстве… волк в овечьей шкуре, который снискал доверие Сталина и добился высокого положения обманом и подлостью». Хотя Хрущев в своей книге и пытается возложить всю вину на Сталина и Берию – «злой гений» Берии у него получается обычным мошенником: в нем нет ни размаха Медичи, ни интеллектуальной утонченности Макиавелли или Саванаролы. Берия сказывается безликим интриганом за высоким бастионом Советской власти.
О личной его жизни не было упоминаний. И это открывало две возможности: «дневники» могут оказаться ценными и с исторической точки зрения, и мы можем без препятствий фантазировать о его личных привычках. Если вначале работа казалась мне легкой, то теперь я понимал: для создания по-настоящему убедительной книги необходим творческий подход, дающий высокохудожественный портрет героя.
Я как-то прочел убийственный отзыв советского критика о книге Хрущева, указывающий на массу фактических ошибок. Но ведь Хрущев писал это не как документ, а как фрагментарное размышление человека на пенсии о прошлом. Наверное, и Берия писал не для потомков, а для того, чтобы занять себя в свободное время, и вряд ли бы он возвращался к своим записям.
