Ночами, с пунктуально соблюдаемой очередностью, мы ходили к ней, и она с неизменной страстностью отдавалась нам. Я тоже влюбился, это была одинокая, неутоленная, безответная страсть, в коей я не мог признаться ни ей, ни Борису. Это была тайная болезнь, время от времени приглушаемая приступами удовольствия, за которыми следовали часы горького ожидания.
А тем временем, медленно и тяжело, личные дневники Лаврентия Павловича Берии переводились на его родной язык, далекий и непонятный, как Татана.
Семь недель ушло на перевод, и вот он лежал, аккуратно отпечатанный на старой желтой бумаге. Подошло время моего отъезда в Будапешт.
В последнюю ночь перед отъездом Татана пригласила меня к себе, хотя это была очередь Бориса.
Сегодня Рафик сообщил неприятные новости. Хозяин собирает новые досье. Из семнадцати человек, на которых собираются досье, шестеро ведущие московские врачи, остальные близки к партийному руководству и по меньшей мере пятеро — евреи.
Особенно плохо, что дело идет не так, как обычно. Старик поручил его Игнатьеву, и я не контролирую ситуацию.
Раньше я бы тут же задал Хозяину кое-какие вопросы, но что-то подсказывает мне пока не соваться в это дело. Хозяин становится непредсказуемым и невыносимым, как в прошлый раз в Кунцево. Как всегда отпускал злые замечания — вначале в адрес Молотова, а к утру принялся вдруг за меня. Прежде такого не случалось.
Он говорил об Израиле — этом «сионистском гнезде», которое устроили американцы у нас под носом.
— Конечно, кое-кто может не замечать этой опасности, кое-кто из тех, кто работал в Европейском антифашистском комитете!
Все захихикали. Но не на того напали! Я посмотрел на эту старую лису и ответил по-грузински:
— Хозяин, слава богу, что мы провели менгрельское дело, а то бы имели под носом гнездо почище!
Я думал, он взорвется, но он рассмеялся и сказал:
— Висельник прав! И, как всегда, начеку и, пожалуй, поумнее многих будет! — При этом дружески ткнул меня в бок.
Как они вспыхнули ненавистью! Ведь только я могу перечить Хозяину, и ему это даже нравится.
Стоит жара, настроение неважное, нервы не в порядке. Мой врач, обеспокоенный разговорами о новом деле, считает, что я много пью и прописал мне диету.
Нина и Сергей все еще в Сочи. Лучше им не появляться в Москве. Дело Игнатьева с евреями-врачами еще не развернулось, но я решил поговорить о них с Хрущевым, так как он хорошо знаком с Игнатьевым.
Вчера ехал в паккарде на Малую Никитскую. Застряли у Арбата. Движение остановилось: пропускали группу молодых девушек — очень хорошеньких, одетых одинаково в короткие платья. Рафик, заметив мою реакцию, пояснил, что это учащиеся балетной школы при Большом театре.
Мне особенно приглянулась одна: высокая, со смуглой кожей, нос с легкой горбинкой, характерной для менгрелов. Я не мог этого упустить и отдал Рафику соответствующие распоряжения.
Через час он уже сообщил мне, что девушка — грузинка из Зугдиди. Отец — школьный учитель. Ей двенадцать лет, хотя выглядит старше.
Рафик воспринял дальнейшие распоряжения без особого энтузиазма, но как всегда все подготовил. Обед, сервировали на двоих в маленькой комнате наверху, где стоял французский диван.
Рафик привез ее в 7 часов. Ее звали Татана, это имя ей шло. На ней было простое белое платье, не скрывавшее юные грудки, волосы заплетены в две толстые косы и распущены по спине.
Она была спокойна, вежлива, и у меня поднялось, настроение. Ей было приятно встретиться со мной (Рафик представил ей меня как работника Министерства культуры).
Ей очень понравился мой дом — я ей показал кое-что, а затем привел в комнату наверху. Предложил ей соку, в который положил пару таблеток снотворного. Показывал ей мой суперсовременный «Грюндиг» и фонотеку, которая ее просто потрясла. Вскоре мы весело болтали, потом я поставил музыку Чайковского, Бородина, Рахманинова.
Она слушала внимательно, как на уроке. Я ей предложил вина, она его выпила только после моих неоднократных настояний. За обедом она сказала, что мечтает быть настоящей балериной, я пообещал устроить ей встречу с Улановой, и она пришла в восторг. Ее энтузиазм, ее красота и юная свежесть волновали меня. Я вспомнил подержанных потаскушек, с которыми в открытую развлекался Абакумов. В сравнении с ними Татана была чистым ангелом.
Когда мы ели шоколад, ее сморило, я снова поставил музыку, и она задремала. Я поднял ее и положил на диван, снял ей туфли, провел руками по ее бедрам — юным и нежным, и весь воспламенился. Но она внезапно проснулась и громко закричала. И тут я поменял тактику. Я стал жестоким. Зажал ей рот рукой и пригрозил, приказывая молчать. Но она визжала в истерике.
Чтобы заставить ее замолчать, я взял из комода ремень, повернул ее лицом вниз и несколько раз протянул по ягодицам. Это подействовало. Она замолкла. И только смотрела широко раскрытыми глазами.
