Дневник -- не тот род литературы, к которому я питаю склонность: я предпочел бы ныне ежедневную газету. Но ее нет... Отрезанность от активной политической жизни заставляет прибегать к таким суррогатам публицистики, как личный дневник. В начале войны, запертый в Швейцарии, я вел дневник в течение нескольких недель ... Затем короткое время в Испании, в 1916 г., после высылки из Франции. Это, кажется, и все. Приходится прибегнуть к политическому дневнику снова. Надолго ли? Может быть, на месяцы. Во всяком случае, не на годы. События должны разрешиться в ту или другую сторону и -прикрыть дневник. Если его еще раньше не прикроет выстрел из-за угла, направленный агентом . .. Сталина, Гитлера2 или франц[узских] друзей-врагов.
Лассаль3 писал когда-то, что охотно оставил бы ненаписанным то, что знает, только бы осуществить на деле хоть часть того, что умеет. Такое положение слишком понятно для всякого революционера. Но надо брать обстановку, как она есть. Именно потому, что мне надо было участвовать в больших событиях, мое прошлое закрывает мне ныне возможность действия. Остается истолковать события и пытаться предвидеть их дальнейший ход. Это занятие способно во всяком случае дать более высокое удовлетворение, чем пассивное чтение.
С жизнью я сталкивался здесь почти только через газеты, отчасти через письма. Не мудрено, если мой дневник будет походить по форме на обзор периодической печати. Но не мир газетчиков сам по себе интересует меня, а работа более глубоких социальных сил, как она отражается в кривом зеркале прессы. Однако я, разумеется, не ограничиваю себя заранее этой формой. Преимущество дневника -- увы, единственное -- в том и состоит, что он позволяет не связывать себя никакими литературными обязательствами или правилами.
8 февраля [1935 г.]
Трудно придумать занятие более мучительное, чем читать Леона Блюма4. Образованный и в своем роде умный человек как бы
поставил себе целью жизни ничего не говорить, кроме салонных пустяков и замысловатого вздора.
Разгадка в том, что политически он давно уже выведен в тираж. Вся нынешняя эпоха ему не подходит. Его маленькое искусство, пригодное для кулуаров, кажется жалким и ничтожным в грозном водовороте наших дней.
В сегодняшнем номере5 статья посвящена годовщине 6 февраля6. Конечно, "этот день не принадлежал фашизму!"7. Но Флан-ден8 все же не на высоте: "мятежники фашисты противопоставили свою силу его слабости"9. Сильный Блюм упрекает Фландена в слабости. Блюм ставит Фландену ультиматум: "стоять за фашистский мятеж или против!"9. Но Фланден вовсе не обязан выбирать. Вся его "сила" в том, что он между фашистским мятежом и рабочей самообороной9. Равнодействующая тем больше приближается к фашистам, чем слабее Блюм--Кашен10.
Когда-то Сталин разрешился афоризмом: социал-демократия и фашизм -близнецы! Сейчас близнецами стали социал-демократия и сталинизм, Блюм и Кашен. Они все делают для того, чтоб обеспечить победу фашизму.
В L'Humanite11 тот же торжественный аншлаг: "Это был не их
день!"12 Это торжество могучему "единому фронту" обеспечил
слабый Фланден. Угроза единого фронта вывести рабочих на
[площадь de la] Concorde, т. е. подставить безоружные и неорга
низованные массы под дула и кастеты милитаризованных шаек,
была бы преступным авантюризмом, если б это была серьезная
угроза. Но тут bluff13, заранее согласованный со "слабым" Флан
деном. Непревзойденным мастером такой тактики был в доброе
старое время Виктор Адлер14 (где его партия?). Сегодняшние
обличения против Фландена в Popu, как и в Huma, -- только при
крытие вчерашнего соглашения с ними. Эти господа думают об
мануть историю. Они обманут только себя.
A Temps15 тем временем борется с коррупцией и упадком нравов . . .
9 февраля [1935 г.]
Ракоши16 приговорен к вечной каторге. Он держал себя с революционным достоинством после нескольких лет тюрьмы. От казни спасли его во всяком случае не протесты в L'Humanite, почти не находившие отклика. Гораздо большую роль сыграл тон большой фран[цузской] прессы, начиная с Temps. Эта газета была "за" Ракоши против венгерского прав[ительст]ва, как она была против Зиновьева за сталинский суд. В обоих случаях, конечно, по патриотическим соображениям. Какие же еще соображения могут быть у Temps?
В деле Зиновьева были, правда, еще соображения социального консерватизма: московский корреспондент Temps, который, ви
димо, хорошо знает, где искать директив, несколько раз подчеркивал, что Зиновьев, как и все вообще гонимые ныне оппозиционеры, стоят влево от правительства, и что для беспокойства нет следов оснований. Правда, и Ракоши стоит влево от Хорти17, и даже очень значительно, но дело идет и в этом случае о маленькой услуге Кремлю. Бескорыстной, надо думать?
* * *
