Я вспоминаю о том времени, когда за участие в антифашистской борьбе меня арестовали и предъявили обвинение по четырем статьям, из которых за две полагалась смертная казнь — рамки закона тогда были значительно расширены. На свидание мама пришла с моей сестрой. Адвокат разъяснил им все и сказал о главном — мне грозит смертная казнь. Сестра стала меня успокаивать: не бойся, у тебя будут два защитника. Но я ответил, что не признаю себя виновным и не буду просить о помиловании. Мама произнесла всего три слова: тебе лучше знать. И когда охранник крикнул, что свидание окончено, она сжала мою руку и прошептала: даже если смерть, не надо бояться.
Войдя в камеру, я с трудом удержался от слез. Не из-за смертного приговора, а из-за того, что мама разумом уже все постигла и видела меня навеки ушедшим. Ее сила меня потрясла. А Девятого сентября, когда мы встретились, она бросилась ко мне, надела очки, чтобы лучшие разглядеть, и крепко обняла. Я впервые в жизни увидел ее слабой, она плакала на моей груди…
Все это я вспоминаю, глядя на снимок, сделанный безвестным фотографом, может быть давно ушедшим из жизни, — добродушной, словоохотливой Зоркой. Ее искусство осталось бессмертным в нашем городке — фотографии, выполненные просто и непритязательно, превратились в навсегда дорогие семейные реликвии. Благодаря ей я вижу маму вечно живой, и такой ее должны сохранить в памяти и мой сын, и внуки — все.
Осталась только фотография женщины в черном — это был символ ее жизни, — женщины, которая и в семьдесят лет не утратила прирожденного стремления быть красивой и завещала похоронить себя в белом гробу, с белыми цветами. Все для этого она давно приготовила. И когда кортеж тронулся и зазвучал похоронный марш, белый гроб с золотой тесьмой поплыл, словно лодка.
Не знаю, была ли мама счастлива. Но знаю, что после ее смерти исполнилось хоть одно ее желание.
© Божидар Томов, 1980, c/o Jusautor, Sofia.
Ефрейтор Парлапанов сошел на станции Хаджиево, помахал рукой поезду, миновал пустой зал ожидания и, насвистывая бравурный марш Шестого инженерного полка, двинулся к селу.
Дорога с глубокими колеями, где обычно грязи по колено, теперь подмерзла и была твердой, как асфальт. Ачо Парлапанов обрадовался, что не изгваздает своих до блеска начищенных ботинок. Навстречу показалась «волга» председателя кооператива, когда она поравнялась с ним, Ачо Парлапанов отдал честь. Председатель, подполковник запаса, аж вспотел от удовольствия.
— Остановись! — приказал он шоферу.
— Опоздаем на совещание, товарищ председатель.
— Стой, тебе говорят!
Он распахнул дверцу:
— Парлапанов?
— Я! — весело гаркнул солдат.
— Очень рад. Значит, уже ефрейтор?
— Так точно.
— Хвалю. Звание ефрейтора присваивается за заслуги. Отличник, верно?
— Так точно.
— Гордимся тобой, Парлапанов! Так держать…
Председатель стиснул ему руку, и «волга» снова запрыгала по ухабам. Ачо Парлапанову стало весело, и он зашагал дальше — уже с песней «О Марианна, ты прекрасна, Марианна…»
Во дворе суетился дед. Он увидел Ачо издалека:
— Да это, никак, ты?
— Нет, не я, — засмеялся Ачо Парлапанов.
— Вот сейчас как возьму хворостину!..
Они обнялись, похлопав друг друга по плечу, и Ачо удивился, каким худым стало плечо деда.
— Молодец! Совсем героем стал. Вылитый я. Я тоже когда-то таким был, хотя ты, может, и не поверишь…
— Почему не поверить?..
— Что ты знаешь-то? Разве у вас служба?
— Нет, курорт, — ответил парень.
— Во-во. И я так думаю.
Ачо Парлапанов вспомнил, что почти такой же разговор вели они, когда он в прошлый раз приезжал на побывку, только тогда у деда не были так заметны мелкие морщинки на тонкой шее. Как быстро летит время…
«Как быстро летит время, — удивился и дед. — Как же быстро летит время! Глазом не успел моргнуть, а этот сопляк уж вымахал под два метра. Вот так…»
Потом они пили джанковицу[11]. На маленьком столе в кухне, покрытом клеенкой в квадратик, стояли тарелки с баклажанами, квашеной капустой, маринованными грибами, стручками красного перца с чесноком и цветной капустой.
— Ну, как идет служба?
— Нормально идет, — солидно ответил Ачо.
— Бери побольше капусты, сам ее квасил.
— Знаю, ни у кого такой нет.
— Что нет, то нет, верно говоришь.
— На охоту ходишь?
— Хожу, и, знаешь, — оживился дед Парлапан, — все больше с этим твоим, как бишь его…
— С «флоберкой».
— Во-во, с ним. Бьет без промаха.
— Так ведь запрещено! Разрешение нужно, чтоб с таким ружьем ходить.
— Ну да? — лукаво усмехнулся старик. — Запрещено, значит. А ты-то стрелять научился?
Ачо улыбнулся. Вспомнил, как однажды не мог попасть с пяти шагов в какого-то глупого зайца. С тех пор дед над ним и издевается.
— Ну так научился иль нет?
— Могу показать.
