Кивнув, он умчался прочь.
Я шел по наклонному проходу к сцене. И с каждым шагом у меня в голове возникали картинки: вот я день за днем привожу сюда маленькую девочку, вот мы приходим сюда после посещения больницы. И конечно, я вспоминал пьесы, которые мы ставили к ее дню рождения, радостные, но и дерзкие, ведь они бросали вызов ее диагнозу и тому, чем он грозил. В полумраке зрительного зала я так живо, так ясно осознал, что проведенные нами вместе дни были изумительными, наполненными, потому что мы понимали непрочность всего этого, пусть и никогда в этом не признавались. Но в конце концов время вынуждает нас признать. Ярчайшее солнце отбрасывает самые черные тени, и, подходя к Ханне, я, как никогда, страшился будущего. Как и нежданную любовь, я ощущал надвигающуюся на меня темноту – и знал почему.
– Я уже говорил, что очень горжусь тобой? – наконец сказал я.
Ханна пожала плечами:
– Просто я взяла старые пьесы и скомпоновала их. Мне помогла Салли. Она сделала бо`льшую часть работы.
– Я не о пьесе. Она была прекрасна, разумеется. Чудесный сюрприз! Я никогда этого не забуду! Но театр, важный сам по себе, был только местом, декорацией. Волшебство было в тебе. С момента твоего рождения это всегда была ты. Я так благодарен тебе и так поражен, что ты это сделала. Но не следовало рисковать здоровьем, чтобы спасти это место.
– Следовало! – Ханна медленно соскользнула со сцены. – Я должна была спасти его.
– Зачем?
– Потому что он тебе будет нужен. Тебе будет нужно что-то.
– Ханна…
– Папа, что бы ни случилось, ты должен отпустить меня. Чуточку.
– Не могу, детка.
– Придется. Все лето я пыталась… пыталась сказать тебе. Когда я отключилась, упала с лестницы, на следующее утро меня отвезли в больницу. И я знала, господи, знала, что не смогу больше так с тобой поступать.
– Как – так?
– Рассчитывать, что ты будешь оберегать нас, отгонять все напасти. Но то, от чего мы убегали, теперь здесь, и мне придется столкнуться с этим. Тебе надо отступить в сторону. Это мой выход, мой монолог.
– Не понимаю, – произнес я, но я понимал.
– Не могу подобрать нужные слова, но скажу вот что: мне предстоит борьба, самая большая битва в моей жизни. Если мне суждено выиграть, то надо, чтобы все вокруг меня были нормальными – или, по крайней мере, нормальными в нашем понимании. Мне нужно, чтобы жизнь продолжалась, потому что жизнь и состоит в этом. Не пойми меня неправильно, но иногда мне хочется, чтобы тебя здесь не было. Хочу, чтобы ты сказал мне: «Не могу сегодня сидеть с тобой и смотреть эти паршивые диски, потому что у меня свидание или работа» или «Я везу нашу труппу на дурацкий фестиваль искусств на каком-то богом забытом поле». Потому что это
– Иди сюда, – позвал я.
Мы обнялись, и она показалась мне совсем легкой и вялой. Но я знал, что она достаточно сильная.
– Обещай мне, – сказала она. – Обещай, что, если что-то случится, ты не станешь сидеть дома, листая старые фотоальбомы, как законченный неудачник. Ты будешь приходить сюда, будешь ставить пьесы, будешь жить.
– Обещаю, – ответил я.
– Хорошо. А теперь я пойду за своим бойфрендом, а ты останешься тут.
– Ханна, я… Возвращайся не позже половины одиннадцатого, или будешь наказана.
Она вновь забралась на сцену и прошла мимо декораций. Я слышал ее шаги, удаляющиеся по коридору в сторону гримерок.
Снова оставшись в одиночестве, я почти физически ощущал тишину, хотя, конечно, здесь не бывает полной тишины. Воздух в зале наполнен неясным гулом, он несет в себе каждый момент напряжения, каждый взрыв смеха. Они остаются навсегда, как атмосферные помехи, как воспоминания. Где-то в вечном гуле остались звуки шагов маленькой Ханны, бегающей по проходам. Эти звуки останутся здесь, пока живо здание. Они всегда будут звенеть. Все, что мне надо делать, – внимательно слушать.
Я отправился обратно по длинному коридору к задней двери, думая: если нам действительно дадут отсрочку, то следует что-то с этим сделать. Надо будет ставить новые пьесы, дерзкие пьесы, что-то другое наряду с мюзиклами, бытовыми комедиями, обязательными текстами к выпускному экзамену и выступлениями эстрадных артистов разговорного жанра. Все меняется, Интернет вызовет революцию в манере людей смотреть и переживать истории. Я подумал про себя, что управляющий театром должен понимать, куда все это ведет, чтобы мы могли продолжать.
Я выключил свет в зале и прошел в фойе. Один из волонтеров запрёт театр на ночь. Стеклянные двери со свистом распахнулись, и я вступил в опускающиеся сумерки. Публика давно разошлась, парковка опустела. Над луной, как занавес над авансценой, нависли облака. Я оглянулся на надпись над входом. Пьеса Ханны Роуз. Будут ли еще?
Прозвучавший голос напугал меня.
– Забыл, где поставил машину?
