– Ну кто-то же должен отвезти туда все ее коробки.
– Да что ей надо, кроме пары нарядов? Ей не нужно перевозить туда всю свою жизнь, Дезмонд.
О-оу.
– Венди, она будет жить в квартире. И захочет перевезти туда намного больше, чем пара нарядов.
– В этом нет никакой необходимости. Она станет первокурсницей, ради всего святого. Получит место в общежитии. Пусть она сначала обустроится там, как все студенты, а потом уже переедет в квартиру.
– В общежитии может случиться что угодно, там ведь столько народу. Мне намного спокойнее знать, что моя девочка живет в квартире.
– Я жила в общежитии два своих первых года в Колумбийском университете. И ничего со мной не случилось. Я считаю, что Куинн лучше начать с общежития. Это научит ее благодарности.
– Ты хочешь сказать, что она неблагодарная?
Они говорят обо мне так, словно меня здесь нет.
– Ты купил ей «Мерседес» на
– Венди, пожалуйста, не начинай!
Они больше не говорят об этом. Они по-прежнему держатся за руки, но они словно коченеют. Музыка всё еще играет, но в ней уже нет особого смысла.
Когда мы приезжаем в «Олив Гарден», папа обегает машину, чтобы открыть маме дверь. Но, идя к ресторану, они не держатся за руки. Это расстраивает меня сильнее, чем я ожидала.
Официант усаживает нас в кабинку. Мама с папой садятся с одной стороны, но расстояние между их локтями кажется гигантским. Обеденный зал заполнен парочками и группами, тихие разговоры едва слышны на фоне акустической музыки с вкраплениями звона серебряных столовых приборов о тарелки. Мы окружены белыми людьми, как это обычно бывает в этом районе города.
Я жду несколько минут, оглядывая обеденный зал, прежде чем снова уставиться на пространство между моими родителями.
– Можно мне сегодня переночевать у подруги?
Они оба поднимают глаза над меню.
Папа спрашивает:
– Дестани? Конечно, милая. А другая девочка тоже там будет? Как ее зовут?
– Джиа, – отвечает мама, не отрывая взгляда от меню.
– Она мне никогда особо не нравилась, – говорит он.
– Ее отец жертвует Хейворту много денег, – говорит мама. – Ей особо не приходится сталкиваться с последствиями ее действий, и это видно.
– Она всегда называет нас по имени, – говорит папа. – Привет, Венди. Привет, Дезмонд. Это… – он возвращается к меню, качая головой. – По крайней мере, Дестани всегда вежлива.
– Ага, но Дестани начинает повторять за Джией, – мама смотрит на меня.
– Это не Дестани, – говорю я, скрестив руки на столе.
Они оба поднимают на меня удивленные взгляды.
– Ее зовут Оливия Томас.
– А где она живет? – спрашивает папа.
Я отвечаю не сразу. Я не хочу лгать. Я уже достаточно лгала им за свою жизнь.
– В Восточном Остине.
Они оба хмурятся.
– И она учится в Хейворте? – спрашивает он.
– Она на стипендии.
Мама оценивающе кивает.
– Она, должно быть, очень умна.
– Да, это правда так, – улыбаюсь я. – Она главный фотограф ежегодника. И очень талантлива.
Они оба снова поднимают свои меню.
Мама говорит:
– Это прекрасно.
Папа листает свое меню так, словно не собирается заказать всё то же самое, что заказывает всегда (стейк полной прожарки с феттучини Альфредо), а потом спрашивает меня:
– Ты посмотрела те квартиры, что я тебе отправил?
Вот что он делает: отправляет мне ссылки на разные квартиры в Нью-Йорке. Раньше я просматривала их, изучала, представляла, как живу в них, но потом делать это стало слишком больно.
– Мне понравились первые три, – говорю я.
Он поднимает глаза.
– Я отправил тебе всего две.
У меня отвисает челюсть. Я говорю:
– Ну да, это я и имела в виду. Мне понравились обе.
– Куинн Джексон.
