Четвертая тетушка посмотрела, как ее голос шелковой лентой плывет над хребтом, и поспешила домой. Она в одиночестве шагала по хребту и вдруг нестерпимо захотела с кем-нибудь поговорить. Вспомнила, что сегодня Ю Шитоу не пошел с ней ко Второй дочери, и сердце защемило от холода и одиночества. В первый раз за много лет муж не разделил с ней дорогу. Что же с ним случилось, думала Четвертая тетушка. Может, они и после смерти болеют? И крикнула на ходу:
– Эй, покойник, ты где? Захотела с тобой поговорить, а ты и впрямь помер. А когда не надо, ты тут как тут, живехонький! – Так она шла и кричала, запрокинув голову, и вдруг навстречу показался мужчина с плугом на плече, погонявший вола. Он растерянно остановился и уставился на Четвертую тетушку:
– Ты с кем это разговариваешь?
– Пахать вышел? – спросила его Четвертая тетушка. – Я с мужем говорю.
Мужчина огляделся по сторонам и говорит:
– Пустошь иду распахивать. Где же твой муж?
– Значит, целину поднимаешь? Он двадцать лет как помер.
Мужчина вытаращил глаза:
– Ты никак заболела, у тебя жар? Заговариваешься.
– Я ни разу в жизни не болела, и никогда у меня не было так ясно в голове, и никогда еще я так не радовалась.
Пахарь озадаченно зашагал своей дорогой и еще долго оглядывался на Четвертую тетушку.
В деревню Юцзяцунь она вернулась только к закату. Деревня купалась в багрянце, даже свиные корыта и лошадиные стойла за воротами окрасились в розовато-красный цвет. Люди высыпали на улицу поужинать, поговорить о прошлом, о настоящем, послушать, что нового появилось в поселке или в городе. И в это самое время в деревню торопливо вошла повивальная бабка, и все поняли, что в чьем-то доме скоро будет прибавление. Деревенские дружно собрались в начале деревни и даже про еду забыли – разглядывают дом, где должен родиться младенец, переговариваются: мальчик будет или девочка? До чего же им повезло с детьми: один сын стал кадровым работником в уезде, другой поступил в университет в провинциальном центре, а внучке даже десяти лет не сравнялось, а уже поехала от волости в райцентр на какой-то конкурс. Пока они так переговаривались, из переулка нетвердой походкой вышла восьмидесятилетняя старуха – ребенку, что должен был родиться, она приходилась прабабкой. За ней увязались овца и собака. Обменявшись приветствиями с соседями, старуха направилась к выходу из деревни.
Теплый безмятежный закат окрасил поля густым багрянцем. Старуха неподвижно стояла у околицы и смотрела на убегавшую по хребту дорогу. Собака и овца, словно внук и внучка, почтительно легли у старухиных ног. Наконец с гребня спустилась Четвертая тетушка, на лице ее читались сила и решимость, пыль толстым ватником покрывала ее с головы до ног. Шла Четвертая тетушка очень резво, будто хотела поспеть куда-то за деньгами для важного дела: опоздает – останется с пустыми руками, а если успеет – богатая и знатная жизнь у нее в кармане. Старуха остановила Четвертую тетушку у входа в деревню, достала из кармана два красных яйца[21] и с умоляющим видом сунула ей в руки. Бесчисленные морщины на старухином лице сложились в виноватую улыбку.
– Мать Четвертого дурачка, – сказала старуха. – А я как раз тебя поджидаю, жена у внука вот-вот родит.
Четвертая тетушка поглядела на красные яйца:
– Поздравляю тебя, бабушка, дожила до правнуков!
– Вовремя ты вернулась, может, у нее мальчик родится, так ты уж не ходи мимо наших ворот, а за это сын мой даст тебе двести
Четвертая тетушка замерла на месте, ее лицо затряслось белой влажной дрожью, а пыль с треском посыпалась на землю.
– Почему это мне нельзя проходить мимо ваших ворот? – бледно спросила Четвертая тетушка.
– Мать Четвертого дурачка, – отвечала старуха, – ты уж извини, мы боимся, вдруг ты заразишь ребеночка слабоумием или еще чем. А пойдешь в обход, кроме пшеницы, дадим корзину кукурузы.
Четвертая тетушка ничего не ответила, ее взгляд, прямой и жесткий, застыл на лице старухи, а кожа налилась синевой, казалось, одного этого взгляда, одной синевы довольно, чтобы сожрать старуху живьем, чтобы обратить ее в бегство. Но старуха на то и старуха.
– Мать Четвертого дурачка, – сказала она, – не ходи мимо нашего дома, и сын мой тебе еще заплатит сверху.
К этому времени взгляды деревенских, распихивая друг друга, пробрались к околице и облепили старуху и Четвертую тетушку. И сами деревенские тоже собрались вокруг посмотреть, чем дело кончится. Будто река по песчаной отмели, по хребту катился шорох заката, и тишину в деревне нарушал только треск разгорающихся дров. Овца и собака в ожидании замерли позади хозяйки, наблюдая за Четвертой тетушкой. Та медленно перевела взгляд на залитую алым деревню и, не говоря ни слова, с каменным лицом прошла мимо старухи, задев ее плечом, а потом размашистыми шагами, которых никак не ждешь от такой тщедушной женщины, решительно двинулась по улице к старухиному дому.
Старуха, помертвев лицом, крикнула ей вслед:
– Мать Четвертого дурачка, мы дадим и зерна, и денег, сколько попросишь!