Конечно, делая такой выбор, я ориентировался на Глеба. Он со своими белокурыми локонами и ясными глазами больше всех подходил на главную роль, а я хотел для него главной роли – запоминающейся, мощной и… И почему-то все равно трагичной. Думаю, он хотел того же: ему нравилось быть в центре внимания и напускать на себя драматизма.
Он, конечно, будет актером – в этом я почти не сомневался. Яркие способности сочетались в Глебе с отличной внешностью и целеустремленностью (он говорил мне как-то: «После девятого поеду поступать в театральный: с первого раза редко проходят, поэтому не хочу терять время»). Своим присутствием на сцене он как-то сразу гасил, отодвигал в тень всех остальных ребят, обладавших весьма посредственными актерскими навыками. Особенно жалко было загубленную сцену с Принцем и Лисом. Когда говорил Глеб, слезы наворачивались от трогательности, когда говорил мальчик, игравший Лиса, – от разочарования.
В целом, конечно, постановка получилась нормальным школьным образцом бездарности. Это не плохо – в школе почти всегда все этим и заканчивается. Главное, что Глеб выглядел очень выгодно и получил тонну похвалы в свой адрес. Татьяна Леонидовна все равно всех назвала «талантливыми молодцами». Наврала, конечно, но такова ее работа.
Постановка наша закончилась в семь вечера. Пока горе-актеры переодевались за кулисами, я как единственный неопозорившийся убирал реквизит со сцены. Мне никто не помогал: одеваясь, ребята вежливо прощались со мной и уходили. Потом и Татьяна Леонидовна собралась, оставив ключи.
– Сдай на вахту, когда будешь уходить.
Так я остался один. В общем-то, я не обиделся, потому что не люблю «работать в команде». Лучше сам все сделаю, а то еще будут мешаться под ногами.
За кулисами кто-то негромко закашлял. Ну как – «кто-то»… Этого «кого-то» я уже легко научился узнавать…
– Глеб? – спросил я, повернувшись к кулисам.
– Да, это я, – откликнулся он.
– Что-то ты долго…
Он мне ничего не ответил. Я взял коробку для всякого мелкого реквизита и заметил, как невольно стал вести себя тише: аккуратно складывал на дно коробки предметы, чтобы не создавать шума. Потому что вслушивался, как за тонкой стенкой с наброшенной толстой тканью шуршит мантия, расстегиваются пуговицы, слегка скрипят половицы и… И как он дышит.
У меня задрожали колени. То ли потому, что перед этим я в одиночку таскал тяжести, то ли от какого-то незнакомого, но волнительно удушающего чувства.
Собрав коробку, я понес ее за кулисы – там хранилось все, что было нужно для школьных мероприятий. Там же переодевался Глеб.
Оставив коробку в углу и уже развернувшись, чтобы пойти назад, я остановил взгляд на Глебе. На нем были только зеленые брюки, специально подобранные под костюм Принца, и он вот-вот должен был их снять. Уже расстегнул пуговицу. Ширинку. Потянул их вниз.
Это было самое обыкновенное действие. Сто раз видел. Нет, больше – миллион. Два раза в неделю в раздевалке перед физкультурой я наблюдал, как это делают десятки таких же парней, и ничего. А тут вдруг голова закружилась.
– Можешь подать рубашку?
Эта просьба снова заставила меня посмотреть на Глеба. Он попросил рубашку. Она висела на плечиках возле меня, у стены. Но его джинсы лежали рядом с ним, и я все никак не мог понять: почему он не надевает их, почему стоит в одних трусах и ждет, когда я принесу рубашку? Он хочет, чтобы я подошел? А если я подойду, что-нибудь наверняка случится. Весь этот запретный эротизм в воздухе… Я от него задыхался.
Я снял рубашку с плечиков и подошел к Глебу. Что-то застучало в висках. У меня не получалось дышать спокойно, изо рта вырывалось только прерывистое, взбудораженное дыхание. И это было видно.
Когда он брал рубашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись, и меня обдало жаром. Я подумал, что происходящее со мной похоже на болезнь.
– Мики. – Он негромко позвал меня, вынуждая поднять взгляд.
И вот он – мой первый поцелуй, которым я был вжат в холодную стену, – странный, мокрый, неприятный. Глеб прижимался ко мне, и я со стыдом понимал, что мне нравится, а потому хотел плакать, но сейчас это было бы глупо, ведь мы целовались.
Все длилось не больше десяти секунд, потому что, почувствовав его язык в своем рту, я решил, что это уж слишком, и отстранился. Глеб вопросительно на меня посмотрел.
– Не любишь целоваться?
– Не люблю, – быстро ответил я.
Он тоже часто-часто дышал.
Поцелуи – это ужасно. Мокро и противно, больше ничего. Наверное, потому что я целовался с парнем, а я же не гей, чтобы мне это нравилось, и вообще…
И вообще…
В этих беспомощных оправданиях я был готов дойти до слез. Потому что моему телу поцелуй понравился. Осознавать такое было ужасно, и мой мозг искренне повторял: «Какая гадость… Какая гадость…»
Когда я выходил из школы, меня тошнило, я был сам себе ненавистен. Оказавшись на улице, я будто наконец-то вышел на волю из безвоздушного пространства, снял скафандр. Противная слабость в ногах напоминала о случившемся, и, пытаясь ее унять, я сел на скамейку в ближайшем парке. Надо просто успокоиться.
