— Попробую, — сказала Аня. — Но если снова что-нибудь неладное выйдет? Последнее снисхождение тебе сделали, Степанов, не ради тебя — ради матери. Кроме самого себя тебе рассчитывать не на кого.
— А я и не рассчитываю! — заносчиво отрезал Кешка.
Аня шла пешком по многолюдным улицам и бульварам, заполненным детьми всех возрастов, и думала о том, как и к кому подступиться завтра, чтобы исполнить просьбу Кешки. Мастера и бригадиры даже слышать о нем не хотят. Назаров согласился было, но после истории с автокаром, когда Кешка увлек за собою двух его учеников, категорически заявил: «Не возьму! Он мне и других перепортит».
Она поверила Кешке — еще раз поверила. Но поверят ли другие?
Она вышла к своему любимому месту в городе — к Марсову полю. Как здесь чувствовалась весна! С утра до вечера ничем не затемняемые кусты и деревья щедро зеленели тем ярким и нежным цветом, какой бывает только в первые недели весны. От чернозема, кучками сваленного на клумбах, сильно и остро пахло перегноем. Садовники перекапывали клумбы и высаживали в пахучую, мокрую землю еще не разросшиеся кустики ранних цветов.
У гранитной ограды братской могилы жертв революции она остановилась и прочитала одну за другою все надписи. Она читала их еще первоклассницей, по складам, с изумлением вдумываясь в смысл высеченных в граните слов: «К сонму великих, ушедших от жизни во имя жизни расцвета». «Вы войну повели и с честию пали за то, чтоб богатство, власть и познанье стали бы жребием общим»... Она не все поняла тогда, но поняла, что это прекрасно. И сколько раз она ни бывала здесь потом, она каждый раз перечитывала все восемь надписей, и каждый раз они словно омывали душу.
Она задержалась около надписи, всегда особенно волновавшей ее: «Не жертвы — герои лежат под этой могилой. Не горе, а зависть рождает судьба ваша в сердцах благодарных потомков. В красные страшные дни славно вы жили и умирали прекрасно».
Когда-то здесь, у этой гранитной глыбы, она сказала двум закадычным подругам: «Девочки, так и надо жить, правда?» Тогда ей мерещились подвиги — кто знает какие, — подвиги воли, мужества, отваги. И вот прошла всю войну, а подвигов не совершила. Делала свое дело, не давала воли страху, умела терпеть — и все. Зависть к подвигу? Нет, не зависть. а только жить бы так, чтобы всегда останавливаться здесь без стыда!
Она поднялась на Кировский мост и поразилась тому, что опять все кругом кажется иным, не таким, как запомнилось, — а уж она ли не знала здесь каждый изгиб реки, каждую крышу на дальнем берегу!
День был яркий и тихий. Солнце укрылось за облачной дымкой, и его скрытый, но сильный свет равномерно и отчетливо освещал и зеленовато-серые камни Петропавловских бастионов, и матовый шпиль, и две ростральные колонны, выступающие на фоне строгого здания Военно-Морского музея и старинных домов Васильевского острова; в этом обнажающем свете, не дающем ни блеска, ни теней, особенно легки и четки казались арки мостов, переброшенных через Неву, и ее разлетающиеся голубые рукава, и видны были маленькие волны, омывающие серый корпус знаменитой «Авроры» возле Нахимовского училища, и далеко-далеко, вдоль всей Выборгской стороны — десятки заводских не дымящих сегодня труб, как бы впечатанных в ярко-белое небо.
Аня прошла памятное место у решетки и тихонько рассмеялась — вспомнился ледоход, ветреная ночь, объяснение с Гаршиным. Впрочем, она тут же и поморщилась оттого, что может встретить его сегодня у профессора. Вчера Любимов спросил ее при Гаршине, идет ли она к Михаилу Петровичу, а Гаршин сказал:
— Зайду и я, пожалуй. Давно не был у старика, он уж и то обижается...
Только бы он не вздумал действительно прийти!
Она завернула за угол, уже торопясь, так как было без пяти четыре, и прямо налетела на Воловика:
— Откуда вы, Александр Васильевич?
— Оттуда, куда и вы спешите, — сказал Воловик; видно было, что он сегодня в счастливом, возбужденном настроении. — Меня тоже на пельмени оставляли, да не могу, Ася ждет. Ох и старик! — тотчас начал он рассказывать. — Видите, какой пакетище уношу? Три книжки да три журнала, везде закладки сунул и карандашом отметил, что прочесть. А если вы, говорит, молодец, как я предполагаю, то вы и многое другое там прочитаете. И чтоб не откладывать! Даю вам неделю сроку!
Так как Аня не успела прочитать новые статьи, рекомендованные ей недавно Михаилом Петровичем, она не без робости позвонила у солидной, обитой клеенкой двери. Дверь открыл сам Михаил Петрович.
— Раздевайтесь, проходите ко мне и посмотрите, что я вам отобрал для вашего кабинета, — оживленно говорил он. — А я — пельмени лепить.
— Вы?!
— Обязательно! Люблю, понимаю в них толк и одним женщинам не доверяю.
— А можно мне помочь?
— Ни в коем случае. Идите, и скучайте в обществе знакомого молодого человека.
На вешалке висело пальто с насаженной на ставший дыбом воротник серой кепкой. На ком она их видела? Неужели Гаршин так-таки и пришел?