Дни одиночества полностью

Босые ноги попирают тело Отто. Лицо зеленоватого оттенка. Брошенная жена с площади Мадзини, бедняжка, как называла ее моя мать. Она осторожно пригладила руками волосы, будто пытаясь причесаться, и поддернула лиф своего вылинявшего платья – слишком уж глубоким был вырез. Видение продолжалось ровно столько, сколько потребовалось мне, чтобы перестать дышать, а затем исчезло.

Плохой знак. Я испугалась, чувствуя, что этот жаркий день толкает меня туда, куда мне совсем не хотелось идти. Если бедняжка действительно была в этой комнате, подумала я, тогда я – восьмилетняя девочка. Или того хуже: если та женщина была здесь, то девочка восьми лет, которая мне теперь совсем чужая, берет надо мной, тридцативосьмилетней женщиной, верх, навязывая мне свое время и свой мир. Эта девочка хорошо поработала, чтобы выбить у меня почву из‐под ног и заменить ее своей. И это только начало: если я помогу ей, если откажусь от себя, то сегодняшний день и мой дом откроются для множества разных времен, для уймы разных пространств, людей, вещей, для различных ипостасей меня самой. Я одновременно буду играть все роли, принимать участие во всех событиях, снах, кошмарах, и это приведет к тому, что я уже никогда не смогу выбраться из лабиринта.

Но я не столь наивна, я не дам этому совершиться. Нужно не забывать, что хотя та женщина за столом и плохой знак – это всего лишь знак. Ольга, опомнись! Ни одна женщина из плоти и крови не смогла бы забраться целиком в твою детскую головку тридцать лет тому назад, и ни одна женщина из плоти и крови не смогла бы сейчас, вся целиком, выйти оттуда. Человек, которого я только что видела за письменным столом Марио, это то, что рисует мое воображение, когда я слышу: женщина, женщина с площади Мадзини, бедняжка. Вот этого и нужно держаться: собака жива… пока еще; а бедняжка мертва – утонула тридцать лет назад; да и я уже, три десятилетия как, не восьмилетняя девочка. Чтобы напомнить себе об этом, я до боли укусила себя за палец. А потом нырнула с головой в зловоние, исходившее от больной собаки. Ничто другое меня больше не интересовало.

Я опустилась на колени рядом с Отто. Его сотрясали конвульсии. Бедный пес походил на марионетку в руках кукловода-страдания. Что было у меня перед глазами? Сжатые челюсти и клочья густой пены. И еще судороги, которые показались мне наконец куда более материальными, чем укус пальца или скрепка на руке.

Я должна что‐то сделать, подумала я. Илария права, Отто отравили, и это моя вина – это я недоглядела.

Однако такая мысль никак не могла разместиться в моем обычном голосе. Я ощущала ее в горле, я будто бы озвучивала ее внутри себя: какая‐то ребяческая интонация, одновременно и взрослая, и подчеркнуто инфантильная – тон, который я всегда ненавидела. У Карлы был как раз такой голос, я это хорошо помнила: ей было пятнадцать, а казалось, что шесть. Может быть, она разговаривает так и сейчас. Сколько женщин не в силах отказаться от того, чтобы говорить фальшивым детским голоском? Я никогда так не поступала, лет с десяти я старалась изъясняться как взрослая. Даже во время секса я никогда не изображала из себя малолетку. Женщина должна быть женщиной.

– Иди к Каррано, – посоветовала мне с сильным неаполитанским акцентом бедняжка с площади Мадзини – в этот раз она появилась в углу возле окна, – пусть он тебе поможет.

Тут я не сдержалась и голосом маленькой девочки, попавшей в беду и не ведающей, чем все обернется, пожаловалась:

– Каррано отравил Отто. Он угрожал Марио. Самые безобидные люди порой творят ужасные вещи.

– Эти люди делают и добро, моя девочка. Иди, в доме, кроме него, никого нет – он поможет тебе.

Глупость какая, и зачем я только с ней заговорила? Прямо‐таки диалог получился! Это как писать книгу и держать в голове образы персонажей. Но я‐то ничего не писала, и я не сидела под столом своей матери, рассказывая себе историю бедняжки. Я говорила сама с собой. Да, вот так все и начинается: ты отвечаешь на слова своего мнимого собеседника. Это ошибка. Мне нужно крепко держаться за вещи, принять их прочность, поверить в их неизменность. Та женщина живет только в моих детских воспоминаниях. Мне не нужно ее бояться, но и не нужно бросать ей спасательный круг. Мы до самой смерти храним в памяти и живых, и мертвых. Надо просто знать меру: в частности, никогда не разговаривать со своими собственными словами. Дабы понять, кто я и где я, я запустила обе руки в шерсть Отто – он был горячий, как батарея. Стоило мне к нему притронуться, погладить его, как он вздрогнул, поднял голову, вытаращил белые глаза и, роняя на меня хлопья пены, злобно зарычал. Испугавшись, я отстранилась. Собака не хотела моего участия, будто я была недостойна облегчить ее агонию.

Женщина сказала:

– Поторопись! Отто при смерти.