Я приняла их и сквозь перчатку почувствовала тепло. Возьмись голыми руками – обожглась бы. Чёрный смрад заливался в легкие и начинал клокотать в горле. Едва вручив мне послание, человечек ушёл.
Я бросила розу на снег без всякой жалости. Раскрыла конверт, от которого уже не метафорически запахло душным одеколоном.
Меня подхватила под руку Глаша. Зачастила, как птица: фью-фью-фью.
– Барышня, Ванда Иванна, что это с вами? Опять обморок?
Я качнула головой. Сказала самой себе:
– Нет-нет. Он нашёл себе новую игрушку.
– Игрушку? – переспросил Фёдор Матвеевич.
Усмешка вышла слабенькая, кривенькая:
– Меня.
Она сидела на окне, в пышном белом платье (странно, она давно его не надевала, уже много лет, а тут с самого утра в нем) и листала книжку.
– Хватит читать своих сентименталистов, – едва переступив порог, я обрушила шубу на кресло и встала перед ней. – Я согласна на слияние.
Она появилась у меня тринадцать лет назад. Я однажды проснулась, а она просто сидела на окне – сноп света в волосах, словно в пуху, белое платье… Долго плакала. Девочка ещё совсем, чистая, как ландыш белый.
Я и называла её сначала – моя маленькая.
Моей она, конечно не была. Маленькой тоже скоро быть перестала, потому что знала больше меня – о том, другом мире, которого она успела хлебнуть и которого я едва касалась. Ничего так и не добилась я об её прошлом: ни кем была, ни как звали, ни как была убита.
Весь вечер, готовясь к обряду, я никак не могла понять: зачем? Почему она именно на тринадцатый год решила предложить это слияние? Что-то явно её надоумило.
Дёргала алую ленту памяти, выискивая узелок – точку, с которой эта мысль пролезла ей в голову. Маша, потом я ушла, потом уборка, этот красивый Фёдор, гадание… Лента дернулась и завязалась. Когда он пришёл, всё стихло. Совершенно никаких звуков. Потом тоже была задумчивая, решила просто побыть.
– Ты чего?
Я обернулась.
Она замерла у окна, и лучи персикового солнца прошли мимо неё, как сквозь туман.
– Ничего, задумалась.
– Решила передумать?
– А что? Боишься?
Я прищурилась, ища в этих чертах что-то скрытое – но она вся была чиста передо мной. У неё было откровенное лицо: как у больного под бледной тонкой кожей проступает карта вен и артерий, так и у неё было видно течение мыслей, их приливы. Только думала она не о причинах своего предложения – боялась моего отказа.
Я встала и подошла к ней. Огладила то место в пространстве, где были её плечи – узенькие, с острыми ключицами. В галочку под горлом замечательно бы лёг мой медальон – золотая капелька. Я вдруг подумала, какими сёстрами мы могли бы стать: инь и ян. Чёрное и белое. Она делилась бы со мной светом, а я бы училась не бросать на неё тень.
– Я не передумаю. Завтра спиритический сеанс устраивает Розовский, я обязана там быть. Мне нужны твои силы.
– Розовский – это тот, которому соседка наша служила?
– Да. Прислал на могилу букет роз, а от них смердит, что дышать невозможно. Мне нужно его впечатлить.
Она протянула руку и коснулась воздуха рядом с моей щекой.
– Зачем? – перекатила голову, пух волос вспыхнул рыжим. Какие красивые у неё волосы, кудрявые, пышные. Мои всегда были непослушными и начинали вставать дыбом, стоило разозлиться.
– От Маши тоже им смердело. От комнаты всей. Кому ещё оставить эту пентаграмму, как не главному любителю спиритизма и покровителю всех ясновидящих?
– Ты очень умная, но очень-очень поспешная.
Я пожала плечами.
– Ничего, скоро сможешь держать меня в узде.
Она погрустнела глазами:
– Я не буду держать тебя в узде, Ванда.
Протянув к ней руки, я развернула их ладонями вверх, а она – ладонями вниз. Не прикосновение, но его призрак.
Злость на это создание схлынула, и меня разобрала жалость к этой девочке, которая не может уйти за грань. Её руки наверняка были бы горячими, будь она жива – не как у меня, лягушки.
– У меня столько вопросов, – вздохнула я. – Кто тебя здесь держит?
Она отвела взгляд и погрустнела.
– Твоё предложение – это ведь просьба о помощи. Но я должна знать, чем помогаю. Нельзя провести кого-то через лес, если сама дороги не знаешь.
Кто кого через лес вести собрался? Она молчала.
– Как ты умерла? – допытывалась я. – Кого так любишь, что не можешь уже тринадцать лет отпустить?
Мне показалось, или слеза блеснула на бледном лице?
– Пожалуйста, – взмолилась она, – ты узнаешь всё вовремя. Доверься мне.
Я отошла. Тронула волосы, заглянула в зеркало, которое отразило лишь меня и пустую комнату.
– У меня нет выбора.
По глади зеркал мелькнул последний луч зари. Прокатился по гладкому льду, поскользнулся и пополз вверх, по потолку. Исчез, бухнулся в темноту.
Так и она утонет во мне. Или наоборот
Я медленно стала зажигать свечи. Просила помочь и каялась. Собирала в душе всё, что было. Молилась.
