«…В самые первые дни войны возле одного из домов поселка Забоение, что под Лепелем, остановилась полуторка. Двое военных быстро зашли в один из домов, а вскоре уехали. Разнеслась по соседям весть: военный начальник оставил здесь свою семью.
На что надеялся Фендюкевич, привезя в незнакомое село жену и четверых детей? Рядом железная дорога, авось Вере удастся уехать? А может, не имел больше времени везти их дальше, спешил в часть. Расставаясь, говорил: «Приедет за вами Леонтий, я ему сообщу. Ждите».
Действительно, как потом станет известно, чудом дошла в уже воевавшей Белоруссии весточка брату Леонтию: «Мои в Лепеле». Но поехать туда Леонтий не смог. На следующее утро и в Забоение, и в Лепель вошли оккупанты. А затем и Леонтий попал на фронт, откуда не вернулся. Не вернулся и сам Фендюкевич.
Жена его, Вера Васильевна, с четырьмя детьми оказавшись среди чужих людей, перебралась в Лепель.
Жестокую расправу учинили над женой красного командира и его детьми руки предателей. Чудом осталась жива лишь семимесячная Нина…»[7]
Ее, полуживую, нашла в доме соседка, Закревская, случайно, по какой-то кухонной нужде зашедшая на другое утро к Фендюкевичам. Вера Васильевна и трое ее ребят были задушены; в люльке, в мокрых пеленках, слабо попискивал крохотный человек…
Года два Нина жила у Закревских, а потом появилась некая Кукарекая, выпросила девочку себе в дочки, сумела каким-то образом оформить на нее документы (копий потом никаких не нашлось) и уехала из Лепеля.
— Я только помню, — вспоминала Смирнова, — какой-то чужой город, вечер, дождь. Мама посадила меня на крышку люка, из которого шел густой пар, крышка была теплой, и велела: сиди тут, я скоро приду.
И не пришла. Так девочка, которой от роду не было и четырех лет, оказалась в Новосибирском детском доме…
Позже взяли ее на воспитание супруги Смирновы, вылечили, увезли в Свердловск. Через много лет девушка узнала о своем прошлом…
…А запросы все шли и шли, Казимир Александрович был настойчив в поисках, подумывал, не послать ли туда, в Белоруссию, Измоденову или не поехать ли самому? Щемило сердце бывшего фронтовика.
Ехать сотрудникам милиции не понадобилось. Запросы нашли родственников Нины Фендюкевич — оказался жив дедушка (это его инициалы значились на чемодане, а не отца), дядя, двоюродные сестры. Примчалась из Белоруссии телеграмма: «Дорогая Нина! Ждем, целуем…», потом пришло письмо, где дядя Нины подробно описывал все известное ему, звал в гости.
Нина поехала.
— Потом она пришла к нам. — Казимир Александрович смотрит на мою авторучку, бегающую по блокноту. — Пришла счастливая, растроганная. Говорила нам с Алевтиной Егоровной хорошие, теплые слова благодарности, вручила цветы. Рассказала, что встретилась со всеми своими родственниками, оставшимися в живых, побывала на могиле матери, искала и могилу отца, но пока безуспешно. В Белоруссии встретили Нину хорошо, и не только родные. Появилась в местной газете статья, где рассказывалось, как Закревская, бывшая соседка Фендюкевичей, спасла Нину…
Трифонов замолчал. И я не стал больше ни о чем его спрашивать.
