Он положил коробочку на землю и пошел к машине за корзиной с продуктами. Жест девочки его немного смутил – он не привык благодарить за подарки. Теперь ему припомнилось, что в начале недели он возил Пинту с матерью в Милан за покупками. Тогда, должно быть, девочка и купила ему подарок. Кризи очень надеялся, что вещь была недорогой и никчемной. Ему трудно было себе представить, как принято реагировать на такого рода жесты.
Пока Кризи распаковывал корзину, коробочка так и лежала закрытой. Пинта прекрасно чувствовала его настроение. Мария уже получила от него взбучку за обед, который приготовила для пикника, но, вынимая из корзины и разворачивая свертки с продуктами, Пинта была в полном восторге. Чего только там не было: холодная жареная курица, завитки из ветчины с яйцом по-флорентийски, небольшая тонкая пицца «гарденера» – хрустящая корочка хлеба с острым сыром, разные фрукты и две бутылки белого сухого вина, плотно обернутые в несколько газет и все еще хранившие прохладу.
Они выбрали место для пикника на склоне горы как раз над озером Маджоре. Здесь раскинулись летние высокогорные пастбища, поросшие небольшими сосновыми рощами. На севере и западе, в сторону швейцарской границы, виднелись высокие горные вершины, покрытые искрившимся на солнце снегом. К югу, прямо перед ними, далеко внизу до самого горизонта простиралась долина реки По.
Скоро плед был уставлен пластиковыми тарелками и свертками с обернутой в фольгу снедью. Кризи разлил вино по стаканчикам.
– За твое здоровье, – сказал Кризи по-французски.
– Что это значит?
– Это по-французски. Значит: «Будь здорова».
– Ямсинь, – ответила она и рассмеялась, увидев полное недоумение на лице Кризи. – А это – по-китайски.
– Я-то знаю, а как ты?.. – Тут он вспомнил о книге про путешествия Марко Поло. Девочка впитывала в себя все, как губка.
Какое-то время они говорили про разные языки, и Кризи рассказал ей на эту тему анекдот.
Как-то раз один техасец отправился в Европу на пароходе «Франция». В первый вечер плавания официант посадил его в ресторане за столик вместе с французом, который ни слова не понимал по-английски. Когда подали ужин, француз сказал:
– Бон аппети.
Техасец подумал, что он представился, и ответил:
– Гарвей Грэнджер.
На следующее утро за завтраком француз снова сказал:
– Бон аппети.
Удивленный техасец снова ответил:
– Гарвей Грэнджер.
Так продолжалось за каждой трапезой на протяжении пяти дней путешествия.
В последний вечер перед ужином техасец решил пропустить стаканчик в баре и разговорился там с одним своим соотечественником.
– Странные люди эти французы, – заметил техасец.
– Почему?
Он объяснил, что встречался за столом с французом много раз, и тот перед каждой трапезой представлялся.
– А как его зовут?
– Бон Аппети.
Американец разразился взрывом хохота и объяснил техасцу, что это вовсе не имя француза. Он просто желал своему соседу по столу приятного аппетита.
Техасец очень смутился и, усевшись за стол ужинать, дружески улыбнулся французу и произнес:
– Бон аппети.
Француз просиял от удовольствия и ответил ему:
– Гарвей Грэнджер.
Девочка весело рассмеялась и захлопала от удовольствия в ладоши. Кризи протянул руку, взял коробочку с подарком. Когда он стал разворачивать нарядную обертку, смех девочки стих. Пинта внимательно следила за его реакцией на свой подарок.
В коробочке оказалось небольшое золотое распятие на золотой цепочке тонкой работы. Кризи понял, почему Пинта выбрала для него именно эту вещь. Как-то у них зашел разговор о религии. Для Кризи эта материя была туманной и противоречивой. Родители его, католики, воспитали сына в своей вере. Его мать, как и мать Гвидо, была очень набожной, она верила, что все в руках Божиих. «Бог дал – Бог взял», – часто повторяла она. Ничего, кроме жалкой нищеты, в конце жизни ей самой Господь не послал.
Умерла она от воспаления легких, потому что не было денег на лечение и нормальное питание. Через год за ней последовал и отец, которому в чем-то было, наверное, легче, потому что он пристрастился к бутылке. Кризи тогда исполнилось четырнадцать. Мальчика взяли соседи-фермеры – не отказываться ведь от дармовой рабочей силы. В шестнадцать он сбежал от утомительной и однообразной работы и год спустя пошел служить в морскую пехоту.
Воспоминания детства и отрочества, как и вся жизнь, проведенная в сражениях, не приблизили Кризи к Богу. Он не мог себе вообразить некое высшее существо, которое допускает, чтобы миллионы ни в чем не повинных людей гибли в войнах, в которых ему довелось участвовать.
Ребенок, сожженный напалмом, не мог быть наказан за грехи. Он как-то видел девушку, почти девочку, которую насиловала солдатня – она взывала к Богу, но Бог ее не слышал. Садист мог до смерти замучить священника и спокойно после этого дожить до преклонных лет. А что потом? Его душа попадала в ад? После того ада, в который на протяжении всей своей жизни он отправлял ни в чем не повинные жертвы? С точки зрения Кризи, все это было лишено здравого смысла.
