До ее встречи со мной полностью

– У нее были узамбарские фиалки. Я вообще довольно равнодушен к узамбарским фиалкам, и Энн тоже. По-моему, ей их подарили. У нее много других растений, которые она любит гораздо больше. И у них завелась какая-то растительная ветрянка или что, и они погибли. Энн было совершенно все равно. Я пошел к себе в кабинет и заплакал. Не из-за них – я просто представил себе, как она их поливает, прыскает каким-то там удобрением, и, знаешь, дело не в ее чувствах к этим чертовым цветам – их не было, как я и сказал, – но ее время, ее присутствие, ее жизнь… И я тебе еще кое-что скажу. Когда она уходит на работу, я сразу же вытаскиваю свой дневник и записываю все, в чем она ушла. Туфли, колготки, платье, лифчик, трусы, плащ, заколка, кольца. Какого что цвета. Все. Оно часто повторяется, конечно, но я все равно записываю. А потом время от времени в течение дня я беру свой дневник и заглядываю в него. Я не пытаюсь запомнить, как она выглядела, – это было бы нечестно. Я вынимаю дневник – иногда во время занятий, притворяюсь, что думаю про темы эссе или что-нибудь такое, – и сижу как бы ее одеваю. Это очень… очень приятно. И еще кое-что скажу. Я всегда убираю со стола после ужина. Прохожу по кухне, сбрасываю остатки со своей тарелки в мусорное ведро, а потом вдруг обнаруживаю, что ем то, что она оставила на своей. Это часто, знаешь, не очень-то вкусно – кусочки жира, бесцветные овощи, хрящи из колбасок, – но я все проглатываю. А потом возвращаюсь, сажусь напротив нее и думаю про наши желудки, про то, что съеденное мною могло запросто оказаться внутри ее, но оказалось внутри меня. Я думаю – какой это странный опыт для еды, когда ее разрезали ножом и подтолкнули вилкой в ту сторону, а не в эту, и, вместо того чтобы упокоиться в тебе, она упокоилась во мне. И это как-то сближает меня с Энн. И еще кое-что скажу. Иногда она поднимается ночью и идет в туалет пописать, темно, она почти спит, и как-то – бог ее знает, как это происходит, но тем не менее – она не попадает в унитаз куском туалетной бумаги, которым подтирается. И я захожу туда утром и вижу, что он лежит на полу. И – это не охота за трусиками, или что там бывает, – я смотрю на него и испытываю… нежность. Он как бумажный цветок, который плохие комики носят в петлицах. Он кажется красивым, цветным, элегантным. Я почти что готов вставить его в свою петлицу. Я поднимаю его и выбрасываю в унитаз, но потом меня распирает от нежности.

Наступила тишина. Друзья взглянули друг на друга. Джек чувствовал воинственное настроение Грэма; исповедь каким-то образом оказалась агрессивной. Может быть, в том, как она была исполнена, крылась толика самодовольства. Джек был почти смущен – а это случалось так редко, что он стал думать о своем внутреннем состоянии, а не о Грэме. Внезапно он обнаружил, что его друг поднялся.

– Ну что, Джек, спасибо.

– Рад, что хоть чем-то. Если вышло. В следующий раз, когда снова захочешь на кушетку, свисти.

– Хорошо. Спасибо еще раз.

Входная дверь была закрыта. Оба прошли ярдов пять в противоположные стороны, и оба остановились. Джек, остановившись, слегка накренился, как полузащитник-регбист в центре арены, пёрнул не слишком громко и пробормотал себе под нос: «Унесенные ветром».

Оказавшись за порогом, Грэм вдохнул запах пыльной живой изгороди и переполненных мусорных баков и принял решение. Если не идти к хорошему мяснику, а купить все в супермаркете, он успеет заскочить в кино по пути домой, посмотреть «Славные времена» и в очередной раз увидеть прелюбодеяние Энн.

А потом все стало расползаться.

Как-то вечером в конце марта они сидели над картой Италии и обсуждали отпуск. Сидели рядом на скамье за кухонным столом; рука Грэма спокойно лежала у Энн на плече. Это был уютный супружеский жест, мирная пародия на целенаправленный, сосредоточенный жест, присущий Джеку. Даже простой взгляд на карту наполнял воображение Грэма упоительными образами; он вспоминал, как в поездке любая знакомая и обычная радость наполняется запахом свежего белья. Валломброза, Камальдоли, Монтеварки, Сансеполькро, Поджибонси, читал он себе под нос и сразу оказывался в напоенном звуком цикад сумраке с бокалом кьянти в левой руке, пока правая медленно передвигалась по внутренней стороне голой ноги Энн… Бучине, Монтепульчано, и он пробуждался от бурного трепета крыльев, с которым тяжело приземляется у окна их спальни фазан, чтобы с горделивым видом наесться перезрелого инжира… Но тут его взгляд наткнулся на…

– Ареццо.

– Ага, милое место. Много лет там не была.

– Нет. В смысле, да, я знаю. Ареццо. – Внезапно убаюкивающим фантазиям Грэма пришел конец.

– Ты там не был, да, солнышко? – спросила его Энн.

– Не знаю. Не помню. Не важно. – Он снова посмотрел на карту, но изображение расплылось от слезы, навернувшейся на его левом глазу. – Нет, я просто вспомнил, что ты мне говорила, как ездила в Ареццо с Бенни.