Это повесть о цельном и сильном характере, о большом человеческом мужестве, о торжестве человеческой воли.Алексей Рябинин, спецкорреспондент областной газеты, знает, что неизлечимо болен, но в служении высокому общественному долгу черпает силы для каждодневной борьбы со своим недугом. Для Рябинина характерна страстная непримиримость к злу и несправедливости. И люди идут к нему, едут издалека, из глубинки, потому что верят — он постоит за правду, поможет.Героев книги — журналистов, железнодорожников, партийных работников — волнуют проблемы нравственного долга перед обществом, перед совестью, вопросы осмысления пути, пройденного нашей страной.Два полюса определяются по мере развития действия: душевная щедрость одних и себялюбие, индивидуализм других. Конфликт нравственный и производственный тесно переплетается с судьбами героев, с их исканиями.
Хотя моросил холодный дождь, Рябинин шел в редакцию пешком. Ему хотелось полнее на … сладиться ощущением твердости и силы в руках, в плечах, в ногах — той твердости и силы, которая ежесекундно настойчиво и желанно напоминала ему, что он снова победил, что болезнь снова отступила.
Сегодня ему исполнилось сорок три. Сама по себе такая дата — не бог весть какой праздник: лучше бы двадцать три или тридцать три. Но, черт возьми, он снова в строю — вот что важнее всего.
Рябинин шел мимо магазина, в котором, наверное, было то, что он задумал купить. Магазин еще не открыли: рано; на двери висел — большой замок. Неторопливо ступая по лужам глубокими, скрывающими ботинки калошами — их иногда зовут «прощай, молодость», — Рябинин всматривался в синеватые мокрые стекла магазина, словно надеялся определить, есть ли там, за окнами, на невидимом прилавке, то, что ему хотелось купить.
Денежные дела его после нескольких месяцев лечения были далеко не блестящи, и все-таки он решил, что имеет право на эту радость, на этот подарок к своему дню рождения.
От магазина до редакции всего два квартала. В середине дня нужно выкроить время на покупку.
В редакции еще мало кто знает, что он выписался из больницы. День уйдет на встречи, расспросы, разговоры. Первый день!.. Рябинин улыбнулся. Он вообще часто улыбался сегодня.
Потом ему вспомнилась вчерашняя встреча. Рябинин выписался из больницы утром, а под вечер ненадолго вышел из дому на набережную. Было холодно. Он стоял у парапета и прислушивался, как беспокойно, беспрестанно плещется свинцовая вода о покатую гранитную стену. Почувствовал, кто-то остановился рядом и смотрит на него. Рябинин обернулся и тотчас же услышал:
— Вы?! Это вы?!
— Простите…
— Не узнаете? Я участвовал в консилиуме… Так это все-таки вы?!
Рябинин рассмеялся:
— Коли на то пошло, разрешаю пощупать.
— Ну, знаете, я слов не нахожу!.
Пожалуй, он был слишком непосредственным человеком: врач должен уметь скрывать свои чувства.
А вообще пусть удивляется. И пусть рассказывает своим знакомым. Рябинин мог позволить себе немножко гордиться собой. И сейчас он немножко гордился и праздновал.
Он любил эту песню. Мелодия отвечала его походке, медлительной, но торжественной и необыкновенно твердой сегодня.
Но какое совпадение: именно сегодня ему стукнуло сорок три.
И он идет в редакцию. Еще два квартала, и он будет у себя.
Он отсутствовал четыре месяца с лишним. И хотя сейчас Рябинин знал все редакционные новости: знал, что Кирилла Лесько, ответственного секретаря, хотят забрать из редакции и назначить ректором университета; что вскоре после того, как он, Рябинин, оказался в больнице, на должность заместителя редактора пришел Волков, работник обкома партии; что Леон Атоян, литературный редактор, он же добровольный заведующий отделом фельетона, воспылал восторженными чувствами к новому спецкору газеты Орсанову, — хотя Рябинин знал эти и другие новости, хотя понимал, что его не ждут никакие открытия, ибо ему был известен каждый редакционный закоулок, он шел в редакцию едва ли не с теми же чувствами, с какими шагает в школу наряженный во все новенькое первоклассник.
Редакция находилась на прямой, как стрела, улице, спускающейся к реке. Улица эта когда-то была лучшей в городе: сплошь из двух-трехэтажных каменных домов. И называлась она тогда Губернской. Другие с тех пор изменились так, что и не узнать: не жалко было ломать деревянное старье; но эта сохранила свой прежний вид.
Перед дверью в редакцию — каменное крылечко, даже не крылечко, а скорее приступочек, изрядно сточившийся от времени.
В вестибюле тихо. Гардероб на замке: рано. На верхних этажах уборщицы подметали в комнатах, с грохотом переставляя стулья.
Рябинин был уже на лестнице, когда входную дверь словно рвануло ветром. Костя Неживой, фотокорреспондент, он же заведующий художественным отделом, толстяк и хлопотун Костя, колобком покатился от двери к лестнице.
— О-о, Алексей! Здорово!
Взбежал по лестнице — что ни шаг, две-три ступеньки, — принялся трясти руку Рябинина:
— Ну, вижу, что порядок. Рад. Дьявольски рад!
— Спасибо, Костя!
— Як тебе после забегу. Расскажешь. А сейчас — вот так! Задыхаюсь! Дьявольская горячка, такой еще не было.
