– Не кивай, скажи, – велел ты, но твой голос был мягок.
– Да, – ответил я, – да, я тебя вижу.
Той ночью я спал в доме, в твоей комнате, в твоей постели: Эдварда рядом не было, некому было мне запрещать, а ты собирался на ночную рыбалку. “А как же когда ты вернешься?” – спросил я, и ты сказал, что просто заберешься в постель рядом со мной, и мы будем спать рядом, как когда-то в палатке. “Давай, – сказал ты, – ложись”, – и хотя надо было тебе возразить, я послушался. Но ты так и не пришел ко мне, не лег рядом и на следующий день вел себя спокойно и сдержанно, и вся радость прошлого утра испарилась.
Это были те выходные, когда я видел тебя в последний раз. Две недели спустя, когда я сидел на тенте и ждал тебя, подъехал дядя Уильям, и когда он вышел из машины, оказалось, что в руках у него ничего нет. Он объяснил, что в эти выходные ты приехать не сможешь, что у тебя какие-то школьные дела, которые ты не можешь пропустить.
– Ага, – сказал я. – А в следующие выходные он приедет?
И дядя Уильям медленно кивнул.
– Ну наверное, – сказал он.
Но ты не приехал, и дядя Уильям тоже не приехал, чтобы меня предупредить, – он снова появился только в следующем месяце, на этот раз с едой и другими покупками, и сообщил, что ты больше не будешь приезжать в Липо-вао-нахеле, никогда.
– Постарайся посмотреть на это с его точки зрения, Вика, – сказал он почти умоляюще. – Кавика растет, сынок, он хочет проводить время с друзьями, с одноклассниками. Это не то место, где юноше легко жить.
Он как будто ждал, что я стану спорить, но я не спорил, потому что все это было правдой. И я понимал, что он имеет в виду: не в Липо-вао-нахеле тяжело жить, тяжело оставаться со мной, с тем, чем я стал, – или, может быть, всегда и был.
Многие считают, что растратили свою жизнь. Когда я был в колледже на материке, как-то раз ночью пошел снег, и на следующий день занятия отменили. Окно в общежитии выходило на крутой холм возле пруда, я стоял и смотрел, как мои однокашники проводят день, катаясь на санках, скатываются с горки, потом тащатся вверх, смеются, держатся друг за друга, преувеличенно изображают усталость. В общежитие они вернулись только к вечеру, и через дверь я слышал, как они обсуждают проведенный день. “Что я наделал? – говорил один парень с притворным ужасом. – Мне к завтрашнему дню надо было задание по греческому написать! Я трачу жизнь на ерунду!”
Все засмеялись, потому что эта была нелепая мысль – он не тратил свою жизнь. Он пойдет и напишет задание по греческому, успешно его сдаст, потом получит степень и много лет спустя, провожая собственного сына в колледж, скажет ему: “Веселись, но не переусердствуй”, – и расскажет ему и как он сам учился в колледже, и про день, который был потрачен на снег и санки. Но настоящей интриги тут не будет, потому что оба уже будут знать окончание этой истории.
А вот я – я растратил свою жизнь. Если не считать тебя, единственное, чего я достиг, – это не уехал из Липо-вао-нахеле. Но не сделать что-то – не то же самое, что сделать что-то. Я растратил свою жизнь, но ты не собирался позволить мне растратить и твою. Поэтому я гордился тем, что ты бросаешь меня, делаешь то, на что я оказался не способен, – тебя нельзя было завлечь, обмануть, околдовать; ты покинешь не только меня, не только Липо-вао-нахеле, но и все остальное – остров, штат, историю, то, кем ты должен был стать, то, кем ты мог бы стать. Ты откажешься от всего этого и тогда почувствуешь себя таким легким, что, ступив в океанские волны, не погрузишься в них, а полетишь по поверхности воды – и двинешься на восток, к иной жизни, где никто не знает, кто ты такой, даже ты сам.
Ты знаешь, что произошло потом, Кавика, может быть, даже лучше, чем я. Через несколько месяцев после твоего отъезда – дядя Уильям сказал мне, что через семь, – Эдвард утонул, и хотя его смерть была признана несчастным случаем, я иногда думаю, что он это сделал нарочно. Он приехал туда, чтобы что-то найти, но у него не оказалось на это сил, и у меня тоже. Я должен был внимать его исканиям, но не мог, и без меня он тоже в конце концов сдался.
Его тело нашел на песке во время одного из своих приездов дядя Уильям, и в этот же день – после того как меня допросили полицейские – он отвез меня в Гонолулу, в больницу. Когда я проснулся, я был в палате; я посмотрел вокруг и увидел врача, который повторял мое имя и светил ярким фонариком мне в глаза.
Врач сел рядом со мной и стал задавать вопросы. Знаю ли я, как меня зовут? Понимаю ли, где я? Знаю ли я, кто сейчас президент? Могу ли посчитать в обратном порядке от ста, отнимая по шесть? Я отвечал, и он записывал мои ответы. А потом, перед уходом, сказал: “Вика, ты меня не помнишь, но я-то тебя знаю. – Когда я ничего не ответил, он сказал: – Меня зовут Гарри Йосимото, мы одноклассники. Помнишь?” Только ночью, лежа в постели, я вспомнил его – Гарри, мальчик с рисовыми сэндвичами, с которым никто не разговаривал; Гарри, мальчик, которым я ни за что не хотел бы быть.
