Я отвечаю за мышиные эмбрионы. Поставщики привозят нам ящики с самками на первой неделе беременности. Научные сотрудники говорят мне, какие эмбрионы им нужны: обычно срок беременности должен достигать десяти дней, но иногда чуть больше. После этого я сворачиваю мышам шеи, извлекаю зародыши, помещаю их во флаконы или в чашки Петри – когда как, – сортирую по возрасту и убираю в холодильник. Моя задача – следить, чтобы мыши всегда были наготове, когда они понадобятся ученым.
Это занимает много времени, особенно если стараешься делать все аккуратно, но иногда оказывается, что мне нечем заняться. Тогда я прошу разрешения использовать один из двух положенных мне перерывов по двадцать минут каждый. Иногда я иду погулять. Все здания УР соединены подземными переходами, поэтому выходить на улицу не нужно. Во время эпидемии 56 года здесь построили несколько складских помещений и убежищ, но мне их увидеть так и не удалось. Все утверждают, что под переходами есть еще два этажа с операционными, лабораториями и холодильниками. Но дедушка всегда учил меня не верить тому, чего не можешь доказать. “Для ученого ничто не может быть правдой, пока он это не докажет”, – говорил он. И хотя я и не ученый, я вспоминаю об этом каждый раз, когда иду по переходам и мне вдруг становится страшно: в такие моменты я могу поклясться, что в здании похолодало, что где-то глубоко подо мной скребутся мыши и кто-то стонет и шепчет. В первый раз, когда такое произошло, у меня подкосились ноги, а потом, когда сознание вернулось, оказалось, что я лежу в углу коридора, возле двери, ведущей на лестницу, и громко зову дедушку. Я этого не помню, но доктор Морган позже рассказал, что они нашли меня в луже мочи, и мне пришлось ждать в приемной с незнакомым сотрудником другой лаборатории, пока за мной не приехал муж.
Это случилось вскоре после того, как мы поженились, вскоре после того, как умер дедушка, и когда что-то разбудило меня, была уже ночь, и до меня не сразу дошло, что я в нашей квартире, лежу в своей кровати. Кто-то сидел на другой кровати и смотрел на меня. Это был мой муж.
– Как ты? – спросил он.
Мне было не по себе, хотелось спать, и произнести нужные слова не получалось. Он не включал свет, но тут по окнам скользнул луч прожектора и осветил его лицо.
Попытки ответить не увенчались успехом, потому что во рту пересохло, и муж протянул мне чашку. Очень хотелось пить, чашка опустела мгновенно, он забрал ее у меня и ушел на кухню, и слышно было, как он снимает крышку с каменного горшка для воды, как деревянный черпак ударяется о стенку, как вода снова наполняет чашку.
Наконец, после нескольких глотков, мне удалось выговорить:
– Я не помню, что случилось.
– Тебя нашли без сознания, – сказал он. – На работе. Мне позвонили, я приехал за тобой и привез тебя домой.
– А. – И тут воспоминания вернулись, но нечеткие, как будто это была одна из дедушкиных историй, которые он рассказывал мне давным-давно. – Извини.
– Ничего страшного, – сказал муж. – Я рад, что тебе лучше.
Потом он встал, подошел к моей кровати, и на мгновение мне показалось, что он сейчас прикоснется ко мне или даже поцелует меня, и непонятно было, как к этому отнестись, но он только посмотрел на меня сверху вниз и на несколько секунд положил ладонь на мой лоб. Ладонь была сухой и прохладной, и мне вдруг захотелось стиснуть его пальцы, но мы с ним так не делаем.
А потом он вышел и закрыл за собой дверь. Мне не спалось, но ни его шагов, ни щелчка выключателя в гостиной не было слышно. Он провел всю ночь там, в темноте, ничего не делая, никуда не уходя, – но не в одной комнате со мной.
Этой ночью все мои мысли были о дедушке. Вообще мысли о нем приходят ко мне часто, но этой ночью они были особенно неотвязными: хотелось повторять все приятные слова, которые он говорил, и думать о том, как, стоило мне сделать что-нибудь хорошее, он крепко обнимал меня и прижимал к себе, и мне это не нравилось, но в то же время нравилось. Он называл меня своим котенком, а когда становилось страшно, можно было прийти к нему, и он укладывал меня обратно в кровать, садился рядом и держал меня за руку, пока я не засну. Но трудно было не думать о том, каким он был в тот последний день, о том, как его уводили, как он повернулся, обводя глазами толпу, и от страха у меня не было сил закричать, и мы с мужем, с которым только что поженились, просто стояли рядом и смотрели, как дедушкин взгляд мечется туда-сюда, туда-сюда, и наконец, когда его вели по ступенькам на помост, он крикнул: “Я люблю тебя, котенок!” – а у меня по-прежнему не было сил ничего сказать.
“Ты слышишь меня, котенок? – позвал он, все еще пытаясь отыскать меня, но он смотрел не в ту сторону, он кричал в толпу, а толпа смеялась над ним, и человек на помосте уже шагнул к нему, держа в руках черную ткань. – Я люблю тебя, котенок, не забывай об этом. Что бы ни случилось”.
