Площадь вызывает неприятные чувства не только у меня, хотя вообще это глупо: за ней наблюдает около двадцати Мух, с гудением снующих туда-сюда, и, случись что-то серьезное, полиция явится немедленно. И все-таки несколько человек, включая меня, постоянно ходят по дорожке вдоль периметра, наблюдают за тем, что происходит на Площади, но не заходят за ограждение. Многие из них немолоды и уже не работают, и я никого из них не знаю – наверное, они даже не живут в Восьмой зоне, а приходят из других районов, что формально противозаконно, но редко наказывается. В южных и восточных зонах есть свои разновидности Площади, но наша считается лучшей, потому что Восьмая зона – стабильное, спокойное и безопасное место для жизни.
После нескольких кругов вдоль периметра мне стало невыносимо жарко. К пунктам охлаждения на южной стороне Площади стояла длинная очередь, но платить глупо, если можно просто вернуться в квартиру. Во времена дедушкиной молодости никаких пунктов охлаждения и торговцев здесь не было. Тогда на Площади росли деревья и трава, а яма в центре была фонтаном, который выбрасывал струи воды, тут же падавшие обратно. Раз за разом они взлетали и опадали, взлетали и опадали, и все это только потому, что людям нравилось на них смотреть. Знаю, звучит странно, но это правда: дедушка однажды показал мне фотографию. Тогда собаки жили у людей дома в качестве членов семьи, как дети, и питались специальной едой, им давали имена, как будто они люди, хозяева приводили их на Площадь, чтобы те побегали по траве, и наблюдали за ними со скамеек, которые предназначались специально для этого. Так говорил дедушка. Он приходил на Площадь, садился на скамейку и читал книгу или шел оттуда пешком в Седьмую зону, которая тогда еще не называлась Седьмой зоной – у нее тоже было собственное название, как имя у человека. У многих вещей были названия.
Стоило мне подойти к южной стороне Площади, как люди, окружившие одного из торговцев около входа, разошлись, и оказалось, что торговец стоит рядом с автоматом, похожим на огромный металлический зажим, и вставляет в этот зажим большую глыбу льда. Мне давно уже не доводилось видеть куски льда такого размера, и хотя он был не прозрачный, а светло-коричневый, испещренный мелкими точками попавших внутрь мошек, он все же выглядел относительно чистым, и тут торговец обернулся и заметил меня.
– Хотите чего-нибудь холодного? – спросил он. Это был пожилой человек, старше доктора Уэсли, почти такой же старый, как дедушка, и на нем, несмотря на жару, был свитер с длинными рукавами и полиэтиленовые перчатки.
Незнакомцы обычно со мной не разговаривали, и меня охватила паника, но дедушка учил, что надо закрыть глаза, вдохнуть и выдохнуть, и от этого стало легче, и хотя торговец по-прежнему стоял и смотрел на меня, страшно под его взглядом мне уже не было.
– Сколько? – наконец удалось спросить мне.
– Один молочный или два на крупу, – сказал он.
Он просил много, потому что в месяц нам давали всего двадцать четыре талона на молочные продукты и сорок на крупу, и к тому же было даже непонятно, что он продает. Надо было бы спросить, но мне не хотелось. Не знаю почему. Ты всегда можешь спросить, повторял дедушка, и хотя теперь это уже было не так, задать вопрос торговцу действительно было
– Похоже, вам жарко, – сказал торговец и, не дождавшись ответа, добавил: – Поверьте, оно того стоит. – Он показался мне приятным, и его голос чем-то напоминал дедушкин.
– Хорошо.
Он взял у меня молочный талон и сунул его себе в фартук. Потом вставил бумажный стаканчик в отверстие автомата, над которым висела глыба льда, начал проворно вращать рукоятку, и в стаканчик посыпалась ледяная стружка. Когда лед достиг краев, торговец быстро постучал стаканчиком по зажиму, утрамбовывая содержимое, вставил его обратно и снова начал вращать рукоятку, одновременно поворачивая стаканчик, пока опять не образовалась горка льда. Наконец он постучал по льду сверху, наклонился за стоящей у него под ногами стеклянной бутылкой с бледной мутноватой жидкостью, долго, как мне показалось, поливал ледяную стружку и потом протянул мне стаканчик.
– Спасибо.
Он кивнул.
– Приятного аппетита, – сказал он, а когда поднял руку, чтобы вытереть лоб, задравшийся рукав свитера обнажил на внутренней стороне предплечья шрамы, и по ним стало понятно, что он перенес болезнь 70-го, которой обычно заражались дети.
Тут мне стало как-то не по себе и захотелось уйти как можно быстрее, и только на западном углу Площади, где люди стояли в очереди к пунктам охлаждения, лед начал капать мне на руку и напомнил про мою покупку. Оказалось, что он полит сиропом, а сироп сладкий. Не от сахара (сахар – большая редкость), но от чего-то похожего на сахар и почти такого же вкусного. Лед был очень холодным, онемевший язык жгло, но нарастающее беспокойство заставило меня выбросить стаканчик с почти не тронутым содержимым в урну и заторопиться домой.
