Кстати, о малыше: он уже ходит в университетский детский сад (что частично спонсируется, но все равно дорого), который потом превратится в школу, где он сможет остаться до восьмого класса, а после этого – если не произойдет катастрофы, если его не исключат, если он сдаст все, что надо, – он пойдет в старшие классы в Хантер (бесплатно!). Школа принимает детей, чьи родители – преподаватели или постдоки в Университете Рокфеллера или научные сотрудники разного ранга в Мемориальном центре Слоуна – Кеттеринга, если пройти квартал на запад и квартал на юг, как раз упрешься в него; это означает, что состав учащихся в расовом отношении весьма разнообразен – от индийцев до японцев со всеми вариациями. Жилую многоэтажку со старой университетской больницей соединяет бетонный мост советского вида, и оттуда можно спуститься в сеть туннелей, которые пронизывают весь кампус, – людям это, кажется, нравится больше, чем ходить, как бы это выразиться, снаружи, – и пройти в подвал Центра семьи и детства. Пока кажется, что никакого серьезного образования им там не дают, – насколько я могу понять, в основном водят в зоопарк и читают книжки, но Натаниэль утверждает, что в наши дни школа именно такова, и я с ним о таких вещах не спорю. В общем, малыш вроде бы доволен, а что еще, собственно, нужно ожидать от четырехлетнего ребенка?
Хотел бы я сказать то же и о Натаниэле – но он, увы, явно недоволен жизнью и при этом явно не намерен ни в чем признаваться, что меня бесконечно трогает, но и выматывает. В том, что мне предложат эту работу, особых сомнений не было, но мы оба понимали, что кураторская должность в Нью-Йорке для специалиста по гавайским тканям XIX века и по технике их производства вряд ли найдется – к сожалению, так и оказалось. По-моему, я писал тебе, что он советовался с однокашником по аспирантуре, который работает научным сотрудником в отделе Океании в музее Метрополитен; Натаниэль надеялся, что сможет как-то туда вписаться, хотя бы на полставки – но, похоже, не складывается, а это ведь был еще самый надежный из вариантов. В течение минувшего года мы время от времени заводили разговор о том, чем еще он мог бы заняться, на кого переучиться, но ни он, ни я не позволяли себе по-настоящему углубиться в такие разговоры: он, думаю, просто боялся, а я – потому что понимал, что любое обсуждение неизбежно высветит всю эгоистичность такого решения: наш переезд сюда отнимает у него средства к существованию и профессиональную жизнь. Так что каждое утро я ухожу в лабораторию, а он отводит малыша в школу и проводит остаток дня, пытаясь как-то украсить квартиру, которая, я уверен, вгоняет его в депрессию своими низкими потолками, пустыми дверными проемами и лиловым кафелем в ванной.
Хуже всего вот что: поскольку он недоволен жизнью, я каждый раз сдерживаюсь, когда у меня возникает желание обсудить с ним свои лабораторные дела, – не хочу ему напоминать, что у меня есть, а у него нет. Мы впервые что-то утаиваем друг от друга, и прозаичность этих секретов только усложняет ситуацию – ведь это такие вещи, которые мы обычно обсуждаем за мытьем посуды, уложив малыша, или утром, когда Натаниэль готовит ему завтрак. А секретов полно! Ну например: я нанял первого сотрудника на следующий же день после переезда; это лаборантка с гарвардским дипломом, которая переехала сюда, потому что ее муж джазмен и он решил, что в Нью-Йорке сможет развернуться; ей, наверное, чуть за сорок, она десять лет занималась иммунологией, работала с мышами. А на этой неделе я нанял еще одного постдока, очень головастого парня из Стэнфорда, его зовут Уэсли. Финансирование лаборатории позволяет мне нанять еще трех постдоков и человек пять аспирантов, которые будут работать в лаборатории посменно, по двенадцать недель. Аспиранты обычно ждут, пока в лаборатории все наладится, а потом уже решают, хотят они там работать или нет, – примерно как со студенческими сообществами, к сожалению, – но мне сказали, что в силу моей “репутации” ко мне могут прийти и пораньше. Я, честное слово, не хвастаюсь. Просто повторяю то, что мне сказали.
Моя лаборатория (моя лаборатория!) находится в одном из новых зданий – оно называется “Ларссон”; часть его буквально соединяет мостом Манхэттен и искусственное расширение, пристроенное к острову Рузвельт. На работе из окна мне открывается немного иной вид, чем из дома: вода, шоссе, бетонный мост, восточные и западные крылья Флоренс-хауса. У всех лабораторий тут есть официальные названия; моя называется “Лаборатория зарождающихся и формирующихся инфекций”. Но тут пришел курьер с коническими колбами и спросил: “Это вы – отдел новых болезней?” Я рассмеялся, а он удивился: “А что, я как-то не так сказал?” – и я ответил ему, что все именно так.
