– В каком смысле “не надо сейчас”? Я не могу спросить у собственного сына, зачем он набил себе гигантскую, – я чуть не сказал “уродливую”, – татуху на шее?
– Потому что я – участник света, – с гордостью сказал Дэвид, и когда я ничего на это не ответил, снова закатил глаза. – Господи, папаша, – сказал он. – “Свет” – это такое общество.
– Какое именно общество? – спросил я.
– Чарльз, – сказал Натаниэль.
– Господи, Нейт, прекрати вот это вот “Чарльз, Чарльз” – это мой сын тоже. Я могу у него спрашивать что захочу. – Я снова посмотрел на Дэвида. – Какое такое общество?
Он снова ухмылялся; мне хотелось ему врезать.
– Политическое общество, – сказал он.
– Какое еще политическое общество? – спросил я.
– Общество, которое пытается помешать тому, что ты делаешь, – сказал он.
Вот тут, Питер, ты мог бы мной гордиться. В это мгновение, что бывает нечасто, я ясно воочию представил, куда приведет этот разговор. Малыш постарается меня разозлить. Я разозлюсь. Скажу что-нибудь резкое. Он ответит в том же духе. Натаниэль будет стоять у веревок ринга, заламывая руки. Обри будет мрачно наблюдать за нами из кресла со скорбью, жалостью и некоторым отвращением – мы стали частью его жизни и вот как себя ведем.
И я ничего из этого не сделал. Наоборот, проявив сдержанность, какой в себе даже не подозревал, я просто сказал, что счастлив видеть смысл и дело в его жизни и что желаю ему и его товарищам успехов в борьбе. Потом поблагодарил Обри и Натаниэля за ужин и вышел из комнаты.
Натаниэль пошел за мной.
– Чарльз, – сказал он. – Чарльз, не уходи.
Я вытащил его в прихожую.
– Натаниэль, – сказал я, – он меня ненавидит?
– Кто? – спросил он, хотя прекрасно понял, что я хочу сказать. Потом вздохнул. – Да нет, конечно нет, Чарльз. Просто такой у него этап. И он к своим убеждениям относится со страстью. Ты же знаешь. Он тебя не ненавидит.
– А ты – да, – сказал я.
– Нет, – ответил он. – Я ненавижу то, что ты делал, Чарльз. Тебя я не ненавижу.
– Я делал то, что нужно было сделать, Нейти, – сказал я.
– Чарльз, – сказал Натаниэль, – я не стану сейчас с тобой это обсуждать. Главное – ты его отец. Был и останешься.
Почему-то это оказалось слабым утешением, и, выйдя из дома (я надеялся, что Натаниэль более деятельно постарается меня удержать, но этого не произошло), я стоял на северной стороне Вашингтонской площади и смотрел, как вокруг возятся представители последнего поколения жителей этих трущоб. Несколько человек купались в фонтане; одна семья – родители и маленькая девочка – развели возле арки небольшой костер, на котором поджаривали какого-то неопределимого зверька. “Готово, папа? – возбужденно повторяла девочка. – Готово, папа? Уже готово?” – “Почти, почти, – отвечал отец, – почти готово”. Он оторвал от существа хвост и протянул его девочке, та радостно завизжала и немедленно начала его обгладывать, а я отвернулся. На площади жило около двухсот человек, и хотя они понимали, что в какую-то ночь дома снесут бульдозером, их становилось только больше: жить здесь было безопаснее, чем под мостом или в туннеле. Не знаю, как они спят, когда на них направлены прожекторы, но, наверное, человек ко всему привыкает. Многие из жителей носят темные очки даже ночью или обвязывают глаза черной марлей. У большинства нет защитных шлемов, и издалека они выглядят как войско призраков, с лицами, полностью замотанными тканью.
Дома я посмотрел, что такое “Свет”; как я и подозревал, это антиправительственная, антинаучная группа, объявляющая, что их цель – “вскрыть государственные идеологические манипуляции и положить конец чумному веку”. Даже по меркам таких групп “Свет” казался чем-то мелким: на их счету не числилось никаких крупных нападений, никаких существенных акций. Но я все-таки послал письмо своему вашингтонскому знакомому с просьбой прислать мне их полное досье – не уточняя зачем.
Питер, я тебя о таком никогда не прошу. Но ты ведь узнаешь что сможешь? Прости, что обращаюсь с этим. Прости. Я бы не стал, если бы не чувствовал, что должен это сделать.
Я знаю, что остановить его не могу. Но может быть, я могу ему помочь. Я должен постараться, правда же?
Дорогой Питер,
Коротко, потому что через шесть часов я должен быть в Вашингтоне. Но хочу написать тебе, пока есть несколько минут.
Тут невыносимая жара.
Учреждение нового государства будет объявлено сегодня в четыре часа дня по восточному времени. Изначально планировалось объявить 3 июля, но все решили, что надо дать людям возможность в последний раз отпраздновать День независимости. Идея в том, что, если объявить сейчас, в конце рабочего дня, закрыть определенные части страны до выходных будет проще, а потом у всех будет пара дней, и шок слегка спадет, когда рынки снова откроются в понедельник. Когда ты это прочитаешь, все описанное уже произойдет.
