Вместе с тем он чувствовал себя ребенком. Чарльз покупал ему одежду, выбирал, куда они поедут отдыхать и что будут есть – все, что ему приходилось делать для отца, все, чего отец никогда не делал для него. По идее он должен был остро ощущать свою инфантильность, настолько откровенно неравными были их отношения, но нет – ему все это нравилось, все это его успокаивало. Какое облегчение – быть рядом с таким авторитетным человеком, какое облегчение – не думать. Самоуверенность Чарльза, распространявшаяся на все стороны их жизни, придавала и ему уверенности. Чарльз отдавал приказания Адамсу или повару с той же бодрой, искренней твердостью, с какой обращался к Дэвиду в постели. Ему иногда чудилось, будто он заново проживает детство, только на этот раз с Чарльзом в роли отца, и от этого ему делалось не по себе, потому что Чарльз не был его отцом, Чарльз был его любовником. Но чувство это не исчезало: вот человек, за которого не надо переживать и который, напротив, переживает за него. Человек с понятными привычками и надежными правилами, которые ясны сразу и потом не меняются. Он и до этого знал, что в его жизни чего-то не хватает, но, только встретив Чарльза, понял, что не хватало ему логики – все фантазии в жизни Чарльза ограничивались спальней, что по-своему тоже было очень логично.
Раньше он не задумывался, с кем ему когда-нибудь предстоит жить вместе, но так легко свыкся с ролью бойфренда Чарльза, с тем, что он – с Чарльзом, что теперь у него лишь изредка холодело в животе при мысли об этом неожиданном и непредвиденном сходстве с отцом – с человеком, который всю жизнь только и хотел, чтобы его любили, чтобы о нем заботились, чтобы им управляли. И в такие минуты – когда он стоял в полутьме у окна, держась за ставень, высматривая на сумеречной площади Чарльза, дожидаясь его, как кот хозяина, – он понимал, кого сам себе напоминает: не только богатую наследницу в слишком красивом персиковом платье, но и отца. Отца, стоящего у окна на закате, с тревогой и надеждой прождавшего весь день, уставшего от этого ожидания и все равно глядящего на улицу в надежде, что вот-вот появится Эдвард в своей глохнущей старой машине, и тогда он выбежит за дверь, и друг увезет его от матери и сына, от всех разочарований его мелкой и неизбывной жизни.
______
Первые гости позвонили в дверь, пока Чарльз еще одевался.
– Черт, – сказал он. – Да кто вообще приходит вовремя?
Американцы, ответил он, это он где-то вычитал, и Чарльз рассмеялся.
– Точно, – сказал он и поцеловал его. – Пойдешь, поговоришь пока с тем, кто там пришел? Я спущусь через десять минут.
Десять? – с наигранным возмущением переспросил он. Ты еще десять минут будешь собираться?
Чарльз шлепнул его полотенцем.
– Не все ведь выглядят как ты, едва выйдя из душа, – сказал он. – Приходится потрудиться.
Он вышел улыбаясь. Они часто так перешучивались – говорили друг другу комплименты, преуменьшая свои достоинства, – но только наедине, ведь они оба знали, что красивы, и оба знали, что говорить об этом вслух – вульгарно, а вскоре будет еще и жестоко. Им обоим было присуще тщеславие, и это тщеславие было капризом, свидетельством жизни, приметой доброго здоровья, благодарением. Оказавшись где-то вдвоем или даже в чужом доме среди других мужчин, они порой быстро переглядывались и отворачивались, понимая, что в их еще гладких лицах, в мускулистых руках есть что-то непристойное. А в некоторых случаях их появление и вовсе выглядело как провокация.
От лилий внизу не осталось даже запаха, Адамс уносил в кухню пустой серебряный поднос, на котором он подавал напитки. В столовой, куда Дэвид уже успел заглянуть, официантки расставляли блюда с едой вокруг ваз с остролистом и фрезией. Чарльз предлагал суши, но Питер отказался. “На смертном одре я уж точно не начну есть рыбу, – сказал он. – Тем более что я всю жизнь старался ее избегать. Пусть приготовят что-то нормальное, Чарльз. Нормальное, вкусное”. Поэтому Чарльз велел организаторше найти кейтеринг со средиземноморской кухней, и теперь стол был уставлен терракотовыми плошками с кусками стейка и цукини на гриле и мисками с пастой – капеллини с оливками и вялеными помидорами. Вечеринку на этот раз обслуживали одетые в черные брюки и рубашки официантки – с цветами у Дэвида ничего не вышло, но он сумел сделать так, чтобы кейтеринговая компания, услугами которой обычно пользовался Чарльз, прислала только женщин. Дэвид знал, что Чарльз рассердится, когда заметит, что команда сменилась – прежние официанты, все, как на подбор, юные блондины, на прошлой вечеринке так и пялились на Чарльза, а Чарльз откровенно наслаждался их вниманием, – но понимал, что когда они лягут спать, тот его простит, потому что Чарльзу нравилось, когда Дэвид его ревновал, нравилось, когда он напоминал Чарльзу, что у него еще есть выбор.
