Тогда он затихал, отцовская история и собственная печаль обрушивались на него и, проскользнув по сердцу, оседали где-то в кишках свинцовой тяжестью, и сейчас, вспомнив об этом, он ощутил ту же тоску, только теперь расползавшуюся по всему телу, словно ему впрыснули ее в кровь. Тогда он развернулся, думая под каким-нибудь предлогом сбежать на кухню – проверить, как разложили еду, напомнить Адамсу, чтобы принес Персивалю еще кипятка, – но увидел, что Чарльз спускается по лестнице.
– Что такое? – спросил Чарльз, увидев его и переставая улыбаться. – Что-то случилось?
Нет, нет, ничего не случилось, сказал он, но Чарльз все равно раскрыл объятия, и Дэвид прижался к нему, к теплой массивности Чарльза, к его большому надежному телу.
– Что бы там ни стряслось, Дэвид, все будет хорошо, – сказал Чарльз, помолчав, и он кивнул ему в плечо.
Все будет хорошо, он это знал – так сказал Чарльз, и Дэвид любит его, и он теперь не там, где был когда-то, и с ним не случится ничего такого, чего Чарльз не смог бы исправить.
______
К восьми собрались гости, все двенадцать. Питер был последним – уже пошел снег, и Чарльзу с Джоном и Дэвидом пришлось на руках заносить его в дом прямо в тяжелом инвалидном кресле: Дэвид и Джон держали кресло по бокам, Чарльз – за спинку.
Они виделись совсем недавно, на День благодарения, и Дэвида поразило, как сильно Питер сдал всего за три недели. Самым заметным свидетельством было инвалидное кресло, с высокой спинкой и опорой для головы, и еще то, как он исхудал, как словно бы ссохлась кожа у него на лице, из-за чего он, казалось, не мог теперь полностью закрыть рот. Или, может, не ссохлась, а стянулась, точно кто-то собрал его скальп в кулак на затылке и дернул, натянув кожу, как на барабане, до боли, так что выпучились глаза. Когда они занесли Питера в дом, вокруг него тотчас же столпились друзья, и Дэвид заметил, что их его вид тоже поразил, никто не знал, что сказать.
– Что, никогда не видели человека при смерти? – невозмутимо спросил Питер, и все отвели глаза.
Вопрос был риторическим и жестоким, но “Конечно, видели, Питер”, деловито, как он умел, ответил Чарльз. Он принес из кабинета шерстяной плед и теперь укутывал Питера, подтыкал его по бокам.
– Так, а теперь давайте-ка поедим. Ну-ка, все! Ужин накрыт в столовой, угощайтесь.
Изначально Чарльз хотел, чтобы все ели за общим столом, но Питер отговорил его от этой затеи. Он не знает, хватит ли у него сил высидеть долгий ужин, сказал Питер, а кроме того, весь смысл этого сборища в том, чтобы он мог попрощаться с каждым. Ему нужно будет свободно передвигаться, общаться с людьми и уходить от них, когда захочется. Когда все медленно и почти неохотно потянулись в столовую, Чарльз обернулся к Дэвиду:
– Дэвид, принесешь Питеру тарелку? А я пока устрою его на диване.
Конечно, ответил он.
В столовой царила атмосфера преувеличенного веселья, гости накладывали себе больше еды, чем могли съесть, громко заявляя, что сегодня диета может подождать. Они собрались здесь ради Питера, но о нем никто не говорил. Сегодня они в последний раз его видят, в последний раз с ним прощаются: внезапно вечеринка показалась ему каким-то гротеском, каннибализмом, и Дэвид принялся поспешно ходить от блюда к блюду, пролезая без очереди, накладывая на тарелку Питеру мясо, пасту, овощи на гриле, а затем на вторую тарелку – все, что любил Чарльз, только бы поскорее уйти от стола.
В гостиной Питер сидел в углу дивана, положив ноги на оттоманку и уткнувшись лицом Чарльзу в шею, а Чарльз прижимал его к себе, обнимая правой рукой за плечи, и когда Дэвид подошел к ним, Чарльз повернулся к нему и улыбнулся, но Дэвид заметил, что он плакал, а Чарльз никогда не плакал.
– Спасибо, – сказал он Дэвиду и протянул Питеру тарелку. – Видишь? Никакой рыбы. Все как ты заказывал.
– Превосходно, – сказал Питер, обратив свое черепообразное лицо к Дэвиду. – Благодарю вас, юноша.
Так Питер его называл – “юноша”. Ему не нравилось, но что он мог поделать? После сегодняшнего вечера ему уже не придется выслушивать от Питера это “юноша”. Тут до него дошло, о чем он подумал, и ему стало стыдно, словно он сказал об этом вслух.
Но несмотря на то, как придирчиво Питер заказывал еду, аппетита у него не было – его мутит от одного запаха, сказал он. Тарелка, которую принес ему Дэвид, весь вечер простояла у него под правой рукой на столике, с подсунутыми под краешек приборами в тканевой салфетке, как будто он в любой момент мог передумать и съесть все подчистую. Его лишила аппетита не болезнь, а новый курс химиотерапии, начатый около месяца назад. Но лекарства в очередной раз оказались бессильны: рак никуда не делся, а вот силы Питера покинули.
Он не знал, что и думать, когда Чарльз рассказал ему об этом. Зачем Питер начал курс химиотерапии, если уже знал, что покончит с собой? Лежавший рядом Чарльз вздохнул, замолчал. “Тяжело расставаться с надеждой, – наконец ответил он. – Даже когда все кончено”.
