В крайнем случае, если этот Кокошка и дальше будет ругаться, а он теперь всё время ругается и не хочет отучиваться, его можно в Англию послать, я своими глазами читал, что англичанка Дороти Нил основала общество «Компания против обучения попугаев бранным выражениям». Общество насчитывает 220 членов и 180 попугаев. Правда, я это вычитал не для себя, в общем-то, и не для попугая Коко, и не для Антошкиной бабушки. Я это для Танечки Кузовлевой вычитал, чтобы она бы узнала об этом и сказала: «Какой этот Алексей Завитайкин любознательный парень! Всем-то он интересуется!..»
– Здравствуйте, Антоша. – Я это сказал точно так, как эту фразу мог бы произнести мой брат Саша.
– Здравствуйте... – ответил Антоша, не зная, как меня именовать, несмотря на все мои старания доходить не на себя, а на брата.
– Саша, – подсказал я.
– Здравствуйте, Саша, – сказал Дерябин, успокаиваясь, но не совсем и продолжая смотреть на меня с недоверием.
Тогда я решил его добить с помощью общества Дороти Нил.
– Вот, – сказал я, протягивая Антону вырезку из журнала, – мне конечно, неприятно, что мой брат испортил вам попугая, но выход есть...
Антон внимательно прочитал заметку, покрылся от радости красными пятнами и сказал:
– Можно показать бабушке?
– Конечно, вырезал специально для вашей бабушки.
Спрятав заметку в карман, Антон расчувствовался и совсем потерял бдительность, и вообще я уже мог переходить к письму, но я решил окончательно расположить его к себе и сказал:
– Вы можете сыграть что-нибудь лирическое... из классики?.. Мой брат признаёт только джаз, а я его терпеть не могу.
Лучшей фразы, вероятно, нельзя было и придумать, потому что Антон снова покраснел от удовольствия и спросил:
– А что вам сыграть из классики? – спросил Антон, устраивая на коленях поудобнее свою доску.
«Начинается, – подумал я про себя. – С Мешковым меня подвело незнание английского языка, а сейчас меня подведёт моё полное незнание классической музыки».
– Мне э... э... – замычал я. – Мне э... э...
– Эпиталаму хотите?
Я решил, что эпиталама – это что-то такое не очень длинное, и поэтому охотно согласился. Пальцы Антона запрыгали по беззвучным клавишам довольно надолго. Потом вдруг остановились. Я зааплодировал и прошептал:
– Прекрасно! Прекрасно!
– Нет, нет, – испугался Дерябин, – это ещё не конец. Это просто пауза... в моей трактовке. Тут ещё будет... аллегро модерато... и тутти...
«Тутти-мутти», – чуть было не сказал я вслух, но удержался. Дерябин снова заиграл и снова остановился.
– Прекрасно! Прекрасно! – сказал я ещё раз, надеясь на то, что это уже настоящий конец, а не очередная пауза в трактовке Дерябина.
– Вам правда понравилось? – спросил меня Антон. – А какое место больше всего?
Я хотел сказать, что больше всего мне понравилась пауза, но опять удержался.
– Правда, – сказал я с пафосом, – и особенно вот это место. – И здесь я показал сначала на середину, а потом на самый конец доски, где Антошины пальцы бегали быстрее всего.
– Я могу повторить, – сказал Антон.
– Спасибо, -сказал я, – хватит... А теперь услуга за услугу! У меня к вам небольшая просьба... о небольшой помощи в одном деле... – Мне показалось, что при слове «помощь» Дерябин вздрогнул.
– Какая помощь? – спросил он, стараясь почему-то не смотреть мне в лицо.
– Вы не можете подбросить одно письмо к нам на кухню?..
– Какое письмо? – спросил, краснея, Дерябин.
– Вот это, – сказал я, доставая второй раз из-за пазухи письмо, адресованное моему папе. – Конечно, мне проще всего было бы попросить брата Лёшу, но вы же знаете, что это за человек... Разве ему можно сказать по секрету, что я влюбился в Таню Кузовлеву. Ведь он такое может выкинуть...
И я протянул Антону Дерябину письмо, написанное красными как кровь чернилами. Прочитав письмо, Дерябин долго с подозрением смотрел на меня, потом вдруг спросил:
– Желание славы, значит?
– Точно, – ответил я.
– Как у Пушкина в стихах, значит?
– Как у Пушкина, – подтвердил я.
– Значит, «желаю славы я». – Дерябин поднял вверх руку, как Пушкин в кинокартине про Пушкина, и продолжал декламировать: – «...чтоб именем моим... всё, всё вокруг тебя звучало обо мне!..»
От этих слов у меня всё внутри как на карусели поехало, я же сам всё это чувствовал, только я так сказать не мог. А так-то я ведь всё и делал, чтобы, как это... именем моим... именем Алексея Завитайкина всё... вокруг Тани Кузовлевой... всё, значит, чтобы звучало обо мне...
– Я сейчас спишу, – сказал я, доставая из кармана авторучку и блокнот.
– Между прочим, – сказал Дерябин в то самое время, когда я записывал слова Пушкина, – когда Пушкин влюбился в Анну Керн, он не воровал себя у своих родителей!..
Я перестал записывать слова Пушкина, медленно поднял голову и грозно спросил:
– А что он делал?
– Он написал стихотворение «Я помню чудное мгновенье», – в рифму ответил Дерябин. – Конечно, стихи могут писать не все, но вот, например, вчера какая-то девчонка тринадцати лет поставила мировой рекорд по плаванию. И сразу же прославилась.
Это был какой-то такой намек, который я не мог простить Дерябину.
