— Всегда грустно расставаться с учениками. Но без этих мальчиков я не могу себе представить школу. Наверно, старею и становлюсь сентиментальной, — сказала Вера Васильевна.
— Пусть все молодые будут такими молодыми, как вы, — сказала Сашкина мама.
Сашкин отец стоял, заложив руки за спину, смотрел на Сашку и тихонько напевал.
Меня позвал дядя Петя и отвел к окну зала ожидания. Он долго смотрел на меня, так долго, что мне стало неловко.
— Скажи. Правду скажи. Витька на меня не обижается? — спросил он.
— Нет, дядя Петя, не обижается. Никто на вас не обижается.
— Так… Просьба у меня к тебе. Витька — он как цыпленок, догляди за ним.
— Все будет хорошо, дядя Петя. Вот увидите, все будет хорошо.
— Хорошо, коль увижу. — Дядя Петя взъерошил мне волосы и хлопнул по спине. Он вернулся к тете Насте и к Витьке, а я подошел к вагону и встал против входа на перрон, чтобы не прозевать маму. В вагонном окне стоял Павел.
— Чем дольше живу, тем больше радуюсь: хорошо, когда родственников нет, — сказал он.
Катя и Женя прогуливались под руку. Иногда подходили к Сашке и Витьке, о чем-то переговаривались и снова прогуливались. Им тоже было хорошо: через две недели и они поедут в Ленинград. Женя уже получила вчера вызов из консерватории. Катя и Женя подошли ко мне. Катя сказала:
— Знаешь, что мы решили? Побудем сегодня на вечере, а завтра поедем к Инке.
— Правильно решили, — сказал я. Они отошли и, кажется, на меня обиделись.
А мамы все не было.
Пробил третий звонок, и вдруг все вспомнили, что еще не сказали самого главного и, по сути, еще не простились. К вагонной лесенке нельзя было подойти. Сашкина мама стояла впереди всех, и Сашка из тамбура кричал ей:
— Что ты меня оплакиваешь? Я же не покойник!
Вера Васильевна крикнула:
— Пропустите Володю!
Она подталкивала меня и говорила:
— Можешь всегда на меня рассчитывать.
Пока я пробивался к подножке, меня трогали за плечи, желали счастливого пути, кто-то поцеловал — кажется, тетя Настя. Вагон вздрогнул, я встал на подножку и тогда увидел маму. Она шла от головы поезда. Она, наверно, понимала, что опаздывает, и потому шла от головы, чтобы не пропустить мой вагон. Поезд медленно катился, и слышно было, как буксовал паровоз. Я спрыгнул на перрон и побежал навстречу маме. В толпе не так-то легко было ее найти. Мы столкнулись неожиданно и обнялись. Мимо катился мой вагон. Сашка с Витькой кричали и протягивали мне руки. Я встал на подножку. Мама шла рядом, подняв ко мне лицо. Из-под кепи выбивались влажные седые волосы, и по вискам текли струйки пота. Мама начала отставать, вагон выкатился из-под вокзального навеса на солнце, мама шла и смотрела на меня и к концу перрона вышла впереди всех. Я помню маму на конце перрона в ее черных туфлях с перепонками, в канареечного цвета носках и длинной юбке. Ноги у мамы были как мраморные: белые в синих прожилках.
Больше я маму никогда не видел, даже мертвой…
На узловой станции московские вагоны отцепили до прихода поезда Симферополь — Москва. Мы уже были на перроне, когда маневровый паровоз потащил вагоны на запасный путь. Мы стояли на пустом перроне. Впервые за нашей спиной не было опекающих глаз, и отныне мы были подотчетны в своих поступках только себе. Такое дано испытать раз в жизни, когда навсегда покидаешь дом, и если когда-нибудь вернешься в него, то уже гостем.
— Живешь — до всего доживешь, — сказал Сашка. — Так постараемся подольше не умереть.
День разгулялся. Сквозь подошву туфель чувствовалось тепло нагретых солнцем плит. Мы пошли в станционный буфет пить крем-соду. Она была холодной и шипучей. Мы выпили столько, что трудно было дышать, и одновременно полезли в карманы, чтобы расплатиться. Я достал свой новый кошелек — мамин подарок.
— Покажи сюда, — сказал Сашка. Он вертел в руках кошелек, и Витька заглядывал через его плечо: ни у него, ни у Сашки кошельков не было. Павел у стойки пил пиво, смотрел на нас и посмеивался.
— Может, дернем чего-нибудь покрепче? — спросил он.
— В такую жару сам пей покрепче! Мы на себя не обижены, — сказал Сашка.
— С тоски подохнешь от таких попутчиков, — сказал Павел.
Сашка и Витька немедленно отправились в город покупать кошельки. Павел беседовал с буфетчицей.
— Налей, милая, стакан чистой и дай что-нибудь понюхать.
— Вам правильно молодые люди подсказали: жарко пить, — сказала буфетчица.
— Так это профессора, — сказал Павел. — Их слушать — с тоски повесишься.
Оба локтя Павла упирались в стойку. Буфетчица тоже прилегла на стойку, спрятав руки под грудь. Они почти касались головами и улыбались. Я взял для Алеши две бутылки пива: он остался в вагоне караулить вещи. В вагоне было душно и пусто: большинство пассажиров отправилось в город. Я вышел в настежь открытый тамбур. Его продувало насквозь, и здесь было прохладней. Я сел на подножку с теневой стороны. За путями начиналась степь и ярко блестело соленое озеро. Из него по каналу текла вода в карты на соляных промыслах. Пришел Витька и уставился на меня.
— Что с тобой? Где Сашка?
— Да в соседнем вагоне. Там дамочка едет с дочкой. Ты Инку видел?
— Когда?
