На его взгляд, встреча закончилась, но Анри не торопился. Наоборот, он скрестил ноги, показывая, что устроился надолго и теперь намерен получить то, что он заслужил, и что раньше этого он не уйдет.
Перикур снял телефонную трубку, попросил телефонистку связать его с министром пенсионного обеспечения, где бы он ни был, дома, в министерстве, не важно, это срочно, он хочет поговорить с ним немедленно. Ждать пришлось в гнетущей тишине.
Наконец телефон зазвонил.
— Хорошо, — медленно произнес Перикур. — Пусть он мне позвонит тотчас после этого. Да. Крайне срочно.
Потом, обращаясь к Анри:
— Министр на параде в Венсенском лесу, он будет дома через час.
Анри была противна сама мысль оставаться там и ждать час или больше. Он встал. Оба мужчины, которые ни разу не пожали друг другу руку, в последний раз смерили друг друга взглядом и расстались.
Перикур сначала слушал шум шагов уходящего зятя, затем сел, повернул голову и посмотрел в окно: небо было безупречно голубое.
А вот Анри подумал, не зайти ли ему к Мадлен.
Ладно, один раз не в счет.
Гремели трубы, кавалерия вздымала тонны пыли, потом прошла тяжелая артиллерия, тягачи тянули за собой огромные орудия, следом прошли передвижные маленькие крепости самоходных орудий и, наконец, танки, а в десять часов все завершилось. От парада осталось ощущение полноты и пустоты одновременно, которое испытываешь после некоторых фейерверков. Толпа расходилась не спеша, почти молча, кроме детей, довольных тем, что можно наконец побегать.
По дороге Полина крепко держала Альбера за локоть.
— Где бы найти такси? — спросил он бесцветным голосом.
Им надо было зайти в пансион, чтобы Полина могла переодеться перед выходом на службу.
— Вот еще, — сказала она, — мы и так уже здорово потратились. Сядем в метро, ведь у нас еще есть время?
Перикур ждал звонка от министра. Было почти одиннадцать, когда телефон зазвонил.
— А, дорогой, очень сожалею…
Но голос министра не звучал как голос человека огорченного. Вот уже много дней он с опаской ждал этого звонка и удивлялся, что его все не было: рано или поздно Перикур неизбежно должен был походатайствовать о своем зяте.
А это было бы весьма нежелательно: министр был ему многим обязан, но на этот раз он ничего не мог сделать, дело о кладбищах ушло от него, сам председатель Совета министров принял его близко к сердцу, так что нынче не взыщите…
— Я по поводу моего зятя… — начал Перикур.
— Да, друг мой, как это досадно…
— Серьезно?
— Более чем. Предъявление обвинения.
— Да? Даже так?
— Да, так. Обман при исполнении контрактов с государством, прикрытие недостатков в работе, хищение, спекуляция, попытка коррупции, ничего серьезнее не бывает!
— Хорошо.
— Как это — хорошо?
Министр не понимал.
— Я хотел узнать масштабы катастрофы.
— Исключительные, дорогой Перикур, скандал обеспечен. Не говоря уже о том, что скандалы сыплются со всех сторон. Как вы, должно быть, понимаете, с этой историей о памятниках павшим нам тут несладко… Поймите также, я думал похлопотать за вашего зятя, но…
— Ничего не надо делать!
Министр не верил своим ушам… Ничего?
— Я просто хотел быть в курсе, вот и все, — пояснил г-н Перикур. — Мне надо принять кое-какие меры касательно моей дочери. А что касается господина д’Олнэ-Праделя, то пусть правосудие исполняет свою работу. Так будет лучше. — И он добавил многозначительно: — Лучше для всех.
То, что он так легко отделался, было для министра просто чудом.
Перикур положил трубку. Приговор своему зятю, который он только что вынес без малейшего колебания, породил в нем только одну мысль: надо ли мне теперь предупредить Мадлен?
Он посмотрел на часы. Он сделает это позже.
Он велел подать машину.
— Без шофера, я сам поведу.
В половине двенадцатого Полина все еще пребывала в радостном настроении от парада, музыки, взрывов, от гудения моторов. Они только что вошли в пансион.
— И все-таки, — сказала она, снимая шляпку, — требовать франк за несчастный деревянный ящик!
Альбер стоял недвижно посреди комнаты.
— Что, душенька, вон какой ты бледный, ты приболел?
— Это я, — сказал он.
Тут он сел на кровать, одеревенелый, не отводя взгляда, смотрел на Полину, вот и все дела, он сознался, он не знал, что и думать об этом неожиданном решении и о том, что надо еще добавить. Слова сорвались с губ не по его воле. Словно их сказал кто-то другой.
Полина, все еще держа шляпку в руках, посмотрела на него:
— Что значит «это я»?
Альбер, казалось, совсем раскис. Она пошла повесить плащ, вернулась к нему. Белый как снег. Ни дать ни взять, заболел. Она приложила ладонь к его лбу, ну конечно, у него температура.
— Ты простыл? — спросила она.
— Я ухожу, Полина, я уезжаю.
Голос звучал растерянно. Недоразумение относительно его здоровья тут же пропало.
— Ты уезжаешь… — повторила она, готовая заплакать. — Как это — уезжаешь? Ты меня бросаешь?
Альбер схватил валявшуюся около кровати газету, все еще сложенную так, что видна была статья о скандале с памятниками, и протянул ее Полине.
— Это я, — повторил он.
Ей потребовалось еще несколько секунд, чтобы до нее дошло. Она закусила палец.
— Боже мой…
