Маркиш начал читать. Буквы прыгали у него перед глазами, он не видел отдельных слов, но общий смысл до него доходил: «Принимая во внимание его отношение… во время подготовки… пытался связаться с товарищами членами комиссии… чтобы… противясь указаниям партии… сорвать забастовку… Принимая во внимание… поручено распространить… ночью… им было получено… убедил товарищей… не возымело действия, так как ему не хватало… Принимая во внимание нарушение дисциплины… невыполнение решений партии… борьбы рабочего класса… Секретариат решает исключить его из партии…» Маркиш еще раз прочитал последнюю фразу: «решает исключить его из партии».
— Ловко вы это придумали, — сказал он, побледнев, и глаза его заморгали за стеклами очков. — Но я уже вышел из того возраста, когда на это можно клюнуть.
— Не веришь? — снисходительно спросил следователь. — Будь уверен, это чистая правда. Молчишь, думаешь, что так подобает вести себя члену партии, а ведь тебя из нее исключили. Ты больше не член партии. Они отказались от тебя раз и навсегда.
И действительно, Маркиш прочитал подлинный документ. Его нашли при обыске у Антониу, который собирался об этом исключении оповестить на первой же встрече с Сезариу и Энрикишем. Хотя здесь и не упоминалось его имя, полиции нетрудно было догадаться, что речь шла о Маркише. Ему не дали только прочесть последний абзац, в котором говорилось о его прошлых заслугах и о том, что двери не закрылись перед ним окончательно.
После этого допроса следователь утроил свои старания. Ему доложили, что Маркиш плакал у себя в камере. Вызвали врача, который внимательно осмотрел арестованного, перевели Маркиша на диету, дали ему камеру посветлее. Следователь не скупился на обещания. Но если Маркиш в первые дни разговаривал с ним: опровергал обвинения, возражал против ареста, то теперь он почти все время молчал. Он сильно похудел за эти несколько дней, оброс, стал болезненно бледным, глаза его были сощурены, так как у него отняли очки — «чтобы он не попытался совершить самоубийство, воспользовавшись стеклами». Он молчал, несмотря ни на какие ухищрения тех, кто его допрашивал. Только время от времени нервно пожимал плечами. А однажды следователь заключил голосом, полным презрения, что было необычно:
— Да что все это значит для тебя, кто даже не является коммунистом? Ах, посмотрите на него — какой герой! А что ты для них? Да нужен ты им!
Маркиш вдруг почувствовал приступ ярости.
— Что решает партия — это не ваше дело! — закричал он совершенно вне себя. — Если меня исключили, то это касается меня и больше никого. А если вы думаете, что я после этого все вам расскажу, то выбросьте это из головы. Не титулы определяют честность человека, а, наоборот, они даются ему в зависимости от степени его честности.
— Прекрасно сказано! — произнес следователь нарочито медленным голосом, и по лицу его внезапно пробежала дрожь. Потом он медленно закрыл авторучку. — Так пусть же будет так, как ты хочешь. Не мы, а ты сам хочешь, чтобы тебе стало хуже.
Его заставили неподвижно стоять лицом к стене в течение трех суток. Два раза он без сил опускался на пол, но его снова поднимали. Он уже перестал чувствовать ломоту в онемевшем теле, а опухшие ноги будто отнялись. На третий день «статуи» у него вместе с мочой пошла кровь.
Уже наступила ночь, когда Антониу привезли в полицию. Агент провел его в комнатку, где на скамейке сидело еще трое арестованных. Один из них, парень в помятой рубашке и в дырявых брюках, обросший черной щетиной и в ссадинах от побоев, спокойными глазами, не вязавшимися с его обликом, посмотрел на вновь вошедшего. Другой сидел, опершись руками в колени и спрятав лицо. Третий, старик лет семидесяти, с редкими, но тщательно причесанными волосами и элегантно одетый, держался подчеркнуто прямо, всем своим видом показывая, что оказался здесь случайно. Он то и дело порывался сказать что-то находившемуся здесь охраннику, но в последний момент передумывал. В конце концов старик решился и заговорил. Слова с легким присвистом вырывались из-за искусственных зубов:
— Вы не имеете права… не имеете права…
Охранник пожал плечами, показывая, что это его мало трогает. В этот момент появился другой агент, рахитичного вида, в дорогой рубашке и замшевых ботинках.
— Это ошибка, — продолжал старик. — Вы не имеете права.
Агенты посмотрели на него и переговорили о чем-то вполголоса. Тот, что был в замшевых ботинках, подошел к старику и уставился на него спокойным и уверенным взглядом, совершенно не вязавшимся с тщедушным телосложением Антониу решил, что он скопировал этот взгляд у какого-то своего начальника более солидных габаритов. Заморыш вдруг захихикал и грубым жестом от затылка ко лбу взъерошил старику его редкие волосы. У того кровь прилила к лицу. Даже не пытаясь поправить волосы, он еще больше выпрямился, вкладывая в это всю свою силу и достоинство. А охранник снова хихикнул и неторопливым движением взял старика за ухо. Обросший черной щетиной парень поднялся со своего места с явным намерением вмешаться.
