Эрмелинда задумалась. «Нет, — размышляла Роза, — она не подозревает о присутствии Антониу в доме». И, подумав так, вдруг страшно испугалась, что Антониу в этот момент может задеть что-нибудь или закашлять. Она почувствовала, как забилось сердце, и побоялась, что соседка это заметит.
Несмотря на недоверие и любопытство, Эрмелинда продолжала симпатизировать соседям и принимать их сторону в деревенских пересудах. Но Роза так и не поняла, заметила ли соседка что-либо подозрительное в жизни их дома.
Когда Роза пересказала свой разговор, Антониу согласился, что Эрмелинда или кто-то другой заметили нечто странное и теперь думают, что в доме происходят подозрительные вещи.
Бакалейщик, услышав историю про Эрнешту, тем же вечером разыскал Амелию и задал ей несколько вопросов о соседях. Но Амелия вообще терпеть не могла сплетничать. Она сказала бакалейщику, что ничего не знает ни о сеньоре Франсишку, ни о Розе. И лишь на один его вопрос, сморщив лоб, процедила:
— Фискалы? Нет.
— В сектора нужно обязательно включить женщин, — говорил плотник Маркиш. — Иначе потом критиковать нас будут за то, что, дескать, не развернули работу среди женщин.
Афонсу с жадностью слушал эти слова. До сих пор он думал, что недоволен уходом Марии в подполье только он один: ему нравилась Мария, он нравился ей, а новая ее жизнь таила опасность окончательной разлуки. Но, в конце концов, он больше чем кто-либо другой содействовал этому. Убеждал, что на нелегальных квартирах должны работать твердые и отважные женщины. Именно он передал Важу слова Марии, что она готова выполнить опасное задание. Да, это он шаг за шагом подготовил событие, которого меньше всего желал: отъезд Марии, возможно, навсегда. Он понимал, что к этому в какой-то мере привело тщеславное сознание, что ты любим такой девушкой. И то, что в течение некоторого времени он считал ее уверения в преданности партийному делу лишь словами и не больше. Потом, когда увидел, что товарищи ловят его на слове, он хотел отступить, оттягивая разговор с Марией и надеясь, что Мария тоже отступит. Но нет. Он с удивлением убедился, что Мария спокойно приняла известие. С тех пор как Мария вступила в партию, между ними началось что-то вроде соревнования в преданности делу. Активная деятельность Афонсу во многом зависела от желания вырасти в глазах Марии. А в деятельности Марии он видел желание понравиться ему, Афонсу. Похоже, Мария победила в этом соревновании.
В воскресенье, во время долгого и грустного разговора, она взяла его за галстук и сказала:
— Что ты, дружок? Что значат наши проблемы по сравнению с задачами партии? Ну не злись, сделай довольное лицо.
И он, член районного комитета, наставник Марии, сожалел, что она непоколебима перед близкой разлукой.
Маркиш нашел сейчас политический аргумент, направленный против отъезда Марии, аргумент, о котором Афонсу и не догадался бы, хотя этот аргумент мог быть очень веским как для Марии, так и для товарищей «наверху».
— Причина в том, — продолжал Маркиш, — что руководят секторами люди недостаточно подготовленные. Центральный Комитет высоко, очень высоко (эта фраза превратилась в любимое выражение Маркиша). Невозможно найти правильное решение без хорошего знания обстановки. В данном случае Мария нужна здесь, движение работниц на джутовой фабрике может потерпеть провал. С другой стороны, Мария очень хорошая девушка, преисполненная желания работать в подполье, но хотеть и мочь — это разные вещи. Нашей организации наносится ущерб, а товарищи из руководства, вместо того чтобы облегчить трудности, создают нам новые.
Все это казалось Афонсу настолько ясным и логичным, что он еще раз признал превосходство Маркиша и подумал: в некоторых вещах Маркиш разбирается лучше, чем товарищи в центре. Даже в вопросе о комиссиях батраков ему казалось (и он продолжал так думать), что прав Маркиш, а не Жозе Сагарра, Важ и руководство партии. В случае с Марией Маркиш снова открыл ему глаза. «Мы очень стараемся казаться серьезными, — оправдывался Афонсу, — слишком боимся, что возобладают личные интересы». Ошибка, большая ошибка, что он не посоветовался с Маркишем, не выслушал его мнения, хоть Важ и сказал, что это дело не для обсуждения в районном комитете.
Теперь слишком поздно. Важ уже поговорил с Марией, и было решено, что Важ или Рамуш приедут за ней. Афонсу с болью ждал этого дня. Расстроенный, он потерял интерес ко всему. В конторе хозяин стал обращать внимание на небрежность в его работе. Он стал забывчив и пропускал встречи. Почти не ел. Дома отец смотрел на него косо, мать следила за каждым движением и, видя, что горечь на душе у сына связана с политической деятельностью, нежно говорила ему:
— Оставь их, сынок, они не заслуживают твоих страданий.
Афонсу спрашивал себя, как могла она разгадать, что делается в его душе.
