— Я правильно запомнил? По линии до домов, перехожу линию, через сосняк до дороги, по дороге иду налево до мельниц. Единственное, чего я не понял, — про визитную карточку Корпорации.
Глаза железнодорожника молодо и лукаво заблестели.
— Это интересная история… — И он хрипловато хохотнул, давая понять: «Да, сеньор, это очень интересная история, но я вам ее не расскажу».
— Ну что ж, спасибо.
Незнакомец ехал вдоль линии и уже было засомневался, не пропустил ли указанные дома, как вдруг увидел их. Маленькие, темные и такие дряхлые, что непонятно, как их не смыло дождем. «Эти, что ли?» — подумал он, но, вспомнив, как Зе Кавалинью говорил, что других тут нет, поднял велосипед на плечо, пересек линию и вошел в темный и мрачный сосняк. Он долго еще шел по кочкам, покрытым стелющейся травой. Очутившись на вырубке, решил немного передохнуть. Теперь ему была приятна свежесть дождя и влажный воздух, пропитанный смолой. Переведя дыхание, он снова зашагал и после крутого спуска заметил широкую песчаную дорогу. Свернул налево. Вскоре прямо перед ним показался ручей. Камни, по которым обычно переходили ручей, едва различались в мутной воде. «Если я пойду по камням, наверняка упаду», — подумал он. И, посмотрев по сторонам, сказал вслух:
— Будь что будет. А то ни вперед, ни назад.
Вода доходила до пояса. Осторожно нащупывая дно, он выбрался на другой берег. Новая неприятность: вместо дороги — сплошная топкая грязь. Другого пути, однако, не было. Он отжал брюки, засучил их и пошел.
Сколько времени ему пришлось месить грязь? Башмаки соскакивали с ног, казалось, глина засасывает его, в изнеможении он останавливался, думая, что бессмысленно идти дальше, хотелось сбросить с плеча велосипед. Наконец, когда он почувствовал под ногами твердую почву, поставил велосипед и облокотился на раму. Руки и ноги дрожали от усталости, пот стекал ручьем. Отдохнул немного и снова пустился в путь. Грязь, облепившая ноги, сковывала движения, башмаки чавкали, брюки прилипали к коленям. По дороге попадались лужи, ямы, но это уже казалось пустяком по сравнению с тем, через что он прошел.
Со станции он вышел часов в одиннадцать. Около двух за поворотом дороги увидел черные силуэты мельниц. Тогда стряхнул грязь с башмаков и носков, расправил брюки, вытер платком лицо, поправил берет и постучал в дверь. Слышался плач ребенка, заглушаемый шумом мельничного колеса. Дверь открыла крепкая, здоровая женщина, одетая в черное. Темный платок обрамлял ее широкое смуглое лицо с заметным пушком над верхней губой. Лакомый кусочек, как сказал Зе Кавалинью.
— Добрый день. Вы можете показать мне путь на Вали да Эгуа?
— Вы шли через тростник? — спросила женщина.
— Вот здесь, — сказал, указывая на дорогу, незнакомец.
Ребенок заплакал громче.
— Господи, креста нет на том, кто вам эту дорогу показал. Как же вы прошли? В такую погоду там никто не пройдет. Спаси вас господь. Тут однажды проезжал человек на осле, так и пропал…
Плач затих, и из темноты дома, рядом с юбками женщины, показалась заплаканная детская мордочка, подбородок еще дрожал от плача, но широко открытые глаза, с удивлением смотрящие на незнакомца и его велосипед, говорили, что горести уже забыты. Женщина, увидев ребенка, отошла в сторону, и стало видно полуодетого малыша с красным от холода животиком. Мать взяла его на руки, звонко чмокнула и, поправив съехавший платок, улыбнулась незнакомцу.
— Тут негде заблудиться, — объяснила она. — Видите оливковую рощу? Идите все по краю до журавля, оттуда прямо. И вы уже на месте.
— Окажите мне еще одну услугу, дайте глоток воды, — попросил незнакомец.
— Воды?
— Да, попить.
Теперь и она вгляделась в него. Увидела пиджак и берет, вымоченные дождем, грязные башмаки и брюки, бесполезный на этой дороге велосипед. Посмотрела на худое, бледное, суровое лицо. Взгляд ее задержался на ясных пронзающих глазах. Она бросилась в дом, застыдившись, что раньше не догадалась напоить его, и принесла большую кружку воды.
Когда же он заскользил от дома по глине, высоко подняв плечи, женщина крепче прижала малыша к груди, от всей души пожалела незнакомца.
Вали да Эгуа. Дюжина мрачных хибарок, разбросанных среди сосен и олив. У первого дома появились женщина с девочкой, обе босые и простоволосые. У женщины красивое живое лицо, но тело худое, изможденное. Ей можно дать и двадцать лет и сорок. Девочка похожа на мать, тщательно заплетенные косы уложены вокруг головы, полинявшее платье сидит слишком свободно.
— Вы не скажете, где живет сеньор Мануэл Рату?
— Он живет здесь, но он ушел, и я не знаю, вернется ли сегодня.
Сказав это, женщина бросила быстрый взгляд на оливковую рощу. Проследив за ее взглядом, незнакомец увидел невдалеке человека, голова и спина которого вместо плаща были покрыты мешком из рогожи. Мужчина поглядывал на дом.
— А что сеньору от него нужно?
— Я сапожник из Сантарена.
— Изабел, — сказала женщина, глядя дочери в глаза, — сходи к моему брату и узнай, нет ли там отца. Если он там, скажи, что пришел сапожник из Сантарена и хочет с ним поговорить, поняла?
