И, едва шевельнув ногами, она сделала полный оборот, передразнивая пируэт, который жена адвоката совершила около письменного стола мужа. С какой грациозностью Мария проделала это!
В одно мгновение Антониу поднялся, подошел к Марии, схватил ее за плечи и стал жадно целовать. Мария не стала резко отбиваться от него. Она просто уперлась ему в грудь и отталкивала его, почти мягко, но неизменно отталкивала. Антониу ожидал, что ее руки ослабеют, что Мария ответит на его поцелуй. Но она теперь еще более решительно отстранялась от его поцелуев. На мгновение Антониу отвел лицо, чтобы увидеть Марию. Глаза ее были широко открыты и как бы изучали его. В них не читалось ни возбуждения, ни отвращения, ни злости. Руки Марии упирались теперь несколько сильнее, и голос ее прозвучал порицающе, но все же он был таким же бесстрастным, как и взгляд.
— Э нет, друг мой. Будь благоразумен.
Вечером у них состоялся долгий разговор, путаный и трудный. Антониу настаивал, чтобы Мария стала его возлюбленной, уверяя, что он влюблен в нее (а он был влюблен значительно сильнее, чем сам предполагал), и, охваченный внезапным красноречием, стал приводить бесчисленные доводы. Потом, натолкнувшись на упорный отказ Марии, стал задавать ей вопросы, настаивал, чтобы она объяснила, почему не хочет согласиться. Мария терпеливо слушала его, возможно, даже с некоторым любопытством. Но на задаваемый им неоднократно вопрос «почему» она неизменно отвечала: «потому что нет».
На следующее утро Антониу вышел раздраженный и неразговорчивый. Принялся со рвением за работу. Ему надо было подготовить отчет, он должен его представить через несколько дней.
Вошла Мария и оторвала его от работы; в руках у нее были туфли.
— Видишь, во что они превратились? — спросила она. — У нас сейчас начало месяца. Хорошо бы их отдать в починку — от вчерашних долгих хождений каблуки сносились почти наполовину. Если мы не отдадим их починить, то, когда нам понадобится выйти, мне нечего будет надеть. У меня нет другой обуви.
Антониу смотрел на нее с неопределенным, сухим выражением лица, как бы размышляя о чем-то постороннем.
— Не у одной тебя нет обуви. Все женщины жалуются на то же самое. Только на днях Рамуш говорил, что подруга ходит босая.
— Чья подруга? — спросила Мария.
— Рамуша, чья же еще? — Он смотрел на нее изучающим взором, с холодным лукавством в глазах.
Мария взяла туфли и ушла, ничего не сказав. Антониу закурил сигарету, несколько раз жадно затянулся и со злостью скомкал бумагу.
— Не то, — пробормотал он, как бы в оправдание. — Надо переделать заново.
Немного погодя Мария вошла снова. Села за стол, положив перед собою книгу и сбоку от нее бумагу, начала молча заниматься.
— Непонятно, почему ты со мной не разговариваешь, — выпалил Антониу несколько мгновений спустя. — Ведь я, кажется, не сделал тебе ничего плохого.
Мария подняла глаза от работы и взглянула на него с укором.
— Ты можешь сдать туфли в починку, — продолжал Антониу. — Я не сказал тебе, что не согласен.
Мария пожала плечами и продолжала заниматься.
Антониу, однако, не был удовлетворен. Он перебирал бумаги, начал было читать, потом писать, бросил то и другое и в конце концов вышел из комнаты, насвистывая. Эта история об отсутствии обуви у подруги Рамуша была им целиком вымышлена. Рамуш не говорил ничего такого, а Антониу понятия не имел, есть ли у Рамуша подруга.
Как-то солнечным утром женщина с мельницы появилась, запыхавшись, в Вали да Эгуа. Она поднялась по дорожке чуть не бегом, отдуваясь и махая руками. Едва женщина остановилась перед первыми домами, сразу же собралось несколько соседок.
— Они идут в лес Элиаша, — сообщила она, запыхавшись.
Две женщины помогли ей присесть на мшистых камнях и поднесли кружку воды.
Прошло несколько минут, коренастый человек в надвинутой по самые уши выгоревшей шляпе торопливо прошел с обеспокоенным видом в сторону мельницы. Они видели, как он шагает, и следили за ним с озабоченным видом.
— Несчастье свалилось на него, — сказала одна из женщин. — Теперь оно коснется всех. Начали они с леса Элиаша. За ним последуют и другие.
В этот день Мануэл Рату получил ряд сведений. Началось нападение корпорации на окрестные сосновые леса. Сам Валадиньяш, уже действовавший в бору Элиаша, нагло угрожал крестьянам.
С наступлением вечера Мануэл Рату вернулся домой и в то время, как на очаге варился бульон, поговорил с женой и дочерью. Нельзя терять времени. Они должны немедленно распространить листовку. Эта листовка призывала крестьян собраться в тот же день в Алдейе ду Мату, чтобы выступить против клеймения и рубки сосновых лесов. На следующий день будет уже поздно.
— Отец, — спросила Изабел, краснея, — я тоже пойду?
— Пойдешь.
— А мать?
— Мать?
Черные глаза Жуаны живо блестели при красном свете племени. Худое лицо ее казалось сейчас красивее, моложе и так походило на лицо Изабел.
— Твоя мать тоже пойдет, — твердо ответил Мануэл Рату.
За едою они наметили выйти поздно вечером, когда все в поселке уже будут спать. Оживили огонь в очаге, подложив сухие поленья, и уселись вокруг, чтобы скоротать время.
