Тяжело попасть на Марс. Надо всего лишь изобрести антигравитатор. Но еще труднее на Марсе выжить...
МАРС — ужасная планета. Нам остается надеяться, что там не живут разумные существа, иначе у них было бы много причин предъявить писателям-фантастам иск за клевету.
В недалеком будущем мы увидим своими глазами, какой Марс на самом деле. А пока что мы можем об этом лишь строить догадки, опираясь на сомнительные астрономические исследования. Лучшие сведения, которые когда-либо были у нас о Марсе, дают нам столько же информации, сколько мы получили бы из фотографии яблока, сделанной с расстояния в четверть города.
Все, что мы знаем, или думаем, что знаем об этой далекой планете, не слишком-то нас воодушевляет. Там нет никаких широких каналов, наполненных медленно текущей водой, нет никаких морей, там нет и не может быть людей, размахивающих мечами и строящих аэропланы, романтичные две луны видимы примерно как искорки в небе, а в высоких широтах их не видно совсем. Теплые весенние ночи тоже миф, даже в разгаре лета человек замерз бы там до смерти на закате. Так что Марс, описанный такими авторами, как Эдгар Райс Берроуз и Рэй Бредбери, просто не существует.
И все равно Марс — романтичная планета, преисполненная тайн, куда более интересных, чем все, что напридумывали о нем беллетристы. Мы можем быть уверены, что пустыни Марса совершенно не похожи на пустыни Земли, они полны парадоксов и странностей, необъяснимых следов, изобилуют решениями проблем, подобных которым вообще нет на Земле. Совершенно очевидно, что это вторая и последняя планета в Солнечной системе, где отважный человек может выжить, если не будет сдаваться.
Такой полуреальный Марс нравится мне гораздо больше, чем заезженное описание аравийской пустыни, которое почему-то называется Марсом и встречается во многих романах. Было бы честнее описать новый мир, сконструировать который нам помогут те немногие факты, известные уже сейчас, создать новый театр для человеческих подвигов. Если то, что мы обнаружим на Марсе, когда туда полетит первая экспедиция, будет похоже на старые, затасканные декорации, уже неоднократно использованные, то я, как и все мы, буду весьма разочарован.
Но я в это не верю. Фактический, настоящий, реальный Марс, удивит меня гораздо сильнее, чем выдуманный Марс Дольфа Хэртеля, о котором вы прочтете в этой книге. Однако, я вместе с ним попытался преодолеть сорок восемь миллионов миль, лежащих между нами и этим тихим, древним, тускло-красным миром. И то, что мы увидели, было красиво.
Надеюсь, что вы подумаете также.
Дольф Хэртель — даже когда ему было всего лишь восемнадцать, никто не рисковал называть его Адольфом, кроме приемного отца, — бросил последний взгляд на иглу-указатель посреди стола. Затем припал к отверстию, вырезанному в упаковочном ящике, и впервые увидел Марс вблизи.
Обзор был не очень хорошим. С одной стороны линзы были двойными. Он купил их, предполагая первоначально построить телескоп, потому что стенки ящика тоже были двойными, и ему понадобились два стекла для иллюминатора. В результате изображение походило на то, какое можно получить, если смотреть на Марс вниз через короткий туннель диаметров в шесть дюймов, с толстым дюймовым, немного поцарапанным стеклом на каждом его конце.
Кроме того, яркий свет слепил. Уже на высоте сотни миль над поверхностью планеты Дольф был, фактически, вне марсианской атмосферы, и находившиеся между ярким синим свечением края атмосферы и лимонным, с красноватым оттенком, отблеском полуденной пустыни, все детали казались размытыми.
Однако, по мере того, как Дольф медленно опускался к пустыне на юг от области названной Залив Шеба, правильного треугольника, образованного четкими сине-зелеными линиями, острым углом указывающего через пустыню на «оазис» с причудливым названием Аравия, то он постепенно все лучше и лучше различал подробности. И он глядел во все глаза, едва осмеливаясь дышать. Эти темные, совершенно прямые линии являлись главной тайной Марса, издавна называемой «каналами», хотя ничто не могло быть более бесспорным, что никакие это не каналы в земном смысле этого слова. Может, это линии вулканических разломов? Следы животных? Нечто, созданное разумной жизнью миллионы лет назад? Или просто иллюзия, создаваемая глазом из крошечных точек — каких-нибудь неровностей местности, видимых на расстоянии пятидесяти миллионов миль пустоты?
Но каналы не исчезали. Напротив, они становились отчетливее с каждой минутой. Отсюда — Дольф был теперь уже так близок, что мог думать о высоте, а не о расстоянии, — он мог различить детали величиной меньше пятидесяти километров, а не такие громадные, как Сицилия или даже Лонг-Айленд, что являлось пределом для аресографов Земли. Но все равно каналы не распадались на беспорядочные точки, как надлежало оптическому обману. Наоборот, они становились все яснее, а края их более резкими.
