Доброе слово полностью

Старик искренне желал нам со Штепкой счастья.

— Возьми. Наверное, мы больше не увидимся. Дома, на рождество, ты меня вспомнишь, — проговорил он, глаза у него заслезились, потому что он был очень старый. Он был похож на Штепку. Мне снова стало жарко: от любви к Штепке, от вина, от этого края, от его земли — от моего счастья. Я смягчился и засунул бутылки в сумку.

Потом вернулся в кухню, где горела лампа со стеклянными подвесками, и с каким-то восторженным чувством набрал на лопатку черного угля. Уголь блестел так же, как стеклянные подвески над столом. Я бросил уголь в печку и вспомнил тепло Штепкиных рук.

Старик с недоумением посмотрел на меня.

— После меня пусть останется тепло. Хоть до утра. Хоть что-нибудь, — объяснил я, аккуратно положив лопатку на место. Мне снова стало хороню.

Старик тоже выпрямился.

— Ты поедешь из Кийова?

— Из Влкоши, — отрезал я, потому что в Кийове жила Штепка.

Старик понял это.

— Спасибо, — сказал я и быстро вышел на морозную улицу.

Падал снег.

Вечером снег был чистый. Он освещал мне дорогу. Я шел, и в сумке одна об другую позвякивали бутылки со свадебным вином. За воротником и в волосах снег, а в сердце…

Около леса я свернул.

К Кийову.

Иржи Навратил, «Нитки», 1975.

Перевод А. Лешковой.

Ощущение, что родина не только там, где ты родился, проистекает из всей моей жизни. За прожитые пятьдесят лет я был рабочим, техником-строителем, деятелем национальных комитетов, просветработником и журналистом. И всегда в разных местах. По большей части там, куда меня забросила необходимость «при сем присутствовать». И поэтому мои дома менялись, как менялась и вся наша республика, а вместе с тем рождалось ощущение, что я — дома всюду, где меня окружают хорошие, искренние люди. Где что-то решается и где я всегда найду друзей. С этим ощущением я живу и как писатель, и как деятель Союза чешских писателей.

Мне чужды ностальгические вздохи о «родном доме». Наверное, потому, что того, моего первого, давно уже не существует. Но еще и потому, что мне известно множество иных домов в маленьких городках и городах покрупнее, в деревне и, наконец, в Праге. Родина — это ведь не один-единственный дом, не та или иная местность. Дом — это моя родина, это люди, которых я люблю, и друзья, даже если они далеко и где-то совсем в другом краю. Все эти признанья вы найдете в моих рассказах, в романе «Большая вода», в новеллах «Сладкий вкус полыни», «Прощай, молодость», «Оранжевое лето» и «Грешный Вацлав». И в той, которая еще выйдет в будущем году.

Поезда опаздывали, и потому я добрался до родного города поздно, почти ночью. Я знал, что он изменился до неузнаваемости, и был готов к этому. Я не решился идти по памяти; среди новых высотных домов и недавно разбитых скверов, широких тротуаров и рядами выстроившихся фонарей память была бессильна.

Я пошел, ведомый инстинктом, в надежде, что где-то там, на противоположном конце города, еще стоит увитый диким виноградом дом с двумя остроконечными башенками, деревянной скрипучей лестницей и зелеными ставнями. Этот дом — недалеко от фабрики, круглые сутки гудящей, как улей.

Я был совершенно убежден, что не сделаю ни единого лишнего шага. Уверенно дошел я до четырех линий огней, протянутых в темноте друг над другом, точно пылающие счеты. В ночи разливался приглушенный гул вращающихся веретен, а за светящимися окнами на непрерывно движущемся транспортере мелькали тележки, нагруженные ящиками с пряжей и стремящиеся куда-то в ложбину подвала, в глубину склада.