Всполошенные птицы в тревоге чертили воздух. Они летали беспорядочно, словно натыкались на невидимые препятствия. Они искали дом и кустарник, ягоды, которые висели на нем когда-то. И голос, приговаривавший: «Клюйте, клюйте, покуда есть чего».
Теперь ничего не было, кроме снега.
Яркая голубизна простиралась от горизонта до горизонта над белоснежным пейзажем. Но никто не произнес: «Вот это небушко!»
Все кружилось, взмывало вверх, искрилось в свободном движении.
Да только к чему теперь это? Ни к чему.
Дикая, еще более загадочная, чем космонавт, летящий в неизвестность, была пурга!
Весной обгорелая земля окинулась невиданным великолепием. Более сытой зеленью, более розовыми цветами шиповника, белизной необыкновенной. Удивительные цветы, поднимаясь к небу, испускали густой аромат. В кустах шиповника, словно изумруды на полной шее, замирали жуки, а птицы шумели в воздухе, как вино…
Все манило к себе, все дрожало от ожидания.
Перед глазами у солнца расходились круги.
Пьяное от ароматов, оно приближалось к земле.
Но радость и изумление не осветили этого приближения. Владыка-солнце вновь побагровел, как и прежде. И удручен был, словно мужчина, который не достиг того, чего страстно желал.
А цветы дрожали, словно женщины, которых возлюбленный так и не сделал счастливыми.
Все было тщетно.
В красоте, не получившей благословения, есть нечто жестокое, исступленное. А вот доброе слово — это дар, даже если оно произнесено больным и немощным существом.
Эва Бернардинова, «Доброе слово», 1976.
Перевод Н. Белой.
<p><emphasis>Ян Козак</emphasis></p>Я полагаю, что характерные черты и круг интересов почти каждого писателя создаются уже в тот период, когда эмоции и интеллект человека наиболее остры, то есть в молодости, и прежде всего в его детские годы.
Я родился 25 марта 1921 года в чешской деревне Роуднице над Лабой. Отец был слесарем, мать происходила из батрацкой семьи. И эта среда, окружавшая меня с самого рождения, жизнь нашей семьи, моих родных и близких, научила меня понимать психологию, образ мыслей и чувств простого крестьянского люда, что позже позволило мне писать именно об этих людях, воспроизведя их внутренний мир и объясняя поступки в моменты исторических перемен, в период социалистической перестройки нашей деревни.
Я думаю, что в детстве надо искать корни и другой черты моего творчества. Критики определили ее как увлеченность природой, ощущение ее драматической красоты и глубокое понимание ее закономерностей. В этом случае я могу только полностью согласиться с критикой. Действительно, я очень люблю природу, люблю человека, кто, являясь ее органической частью, умеет жить с ней в ладу и гармонии. Надеюсь, что мои произведения достаточно выразительно подтверждают это.
По своей первоначальной профессии я — историк. В пятидесятых годах был учителем, позже доцентом кафедры истории в Высшей партийной школе — Институте общественных наук при ЦК КПЧ. Во время коллективизации нашей деревни жил в Восточной Словакии. И хотя пробыл там не так уж долго, навсегда полюбил этот в те поры весьма отсталый край.
