– Я слишком субъективен, чтобы выражать свое мнение, – говорит он, поразмыслив. – Великобритания восхищает меня своим военным мужеством и гражданскими заслугами; но как испанский морской офицер, которым я был и остаюсь, должен признаться, что англичане всегда были моим естественным врагом. Поэтому свое мнение я оставлю при себе.
– Англичане циничны, брутальны и нахраписты, – прямо заявляет Франклин. – Свою империю они удерживают в основном пушечными залпами и кулаками. В остальном же, мсье, знаменитая английская вежливость относится лишь к очень немногочисленной элите… Уверяю вас, у любого испанского крестьянина больше достоинства, чем у английского военного.
– А как вы относитесь, господа, к войне в тринадцати колониях? – обращается к академикам Бертанваль.
На сей раз адмирал почти не задумывается.
– По моему мнению, – отвечает он, – Северная Америка в конце концов превратится в гражданскую республику: во всяком случае, атмосфера, как в прочих молодых странах, располагает именно к этому. И даже пейзаж.
– Интересное сравнение, я имею в виду пейзаж. И очень уместное, – удивляется Франклин. – Вам знакома эта земля?
– Немного. В юности я ходил на корабле как вдоль ее берегов, так и вдоль тихоокеанских… И думаю, что индивидуалистский характер этих обширных и пустых пространств плохо сочетается со старыми монархическими представлениями, которые мы сохраняем в Европе.
– Что ж, вы правы. – Франклин поворачивается к дону Эрмохенесу. – А что думаете вы, мсье?
– Я всю свою жизнь почти не выезжал из Мадрида, – признается библиотекарь. – И вижу все это по-другому. Полагаю, когда у кого-то есть материальный достаток или духовные сокровища, которые следует оберегать, а заодно необходимая зрелость, тогда как кипение юности, напротив, осталось позади – я имею в виду также и молодые народы, подобные тем, что населяют английские колонии, – он, прежде всего прочего, имеет склонность почитать короля на троне… Поэтому мне кажется, что они поступят так же: во главе государства встанет американский монарх, представляющий новую нацию и наделенный всеми необходимыми полномочиями, но в то же время по-отечески заботящийся о жизни своих подданных.
– Боже упаси! – от души хохочет Франклин. – Плохого же вы мнения о моих земляках, как я погляжу!
– Наоборот, очень хорошего. Но к мудрым и справедливым правителям я тоже хорошо отношусь.
– Подобная точка зрения делает вас идейным противником Франклина и Кондорсе, – восклицает д’Аламбер.
– Что вы, мне бы в голову не пришло… Это всего лишь точка зрения, которую я готов обсуждать с позиций разума и доброй воли.
– С этих позиций можно обсуждать все что угодно, мсье, – любезно соглашается Франклин.
– А вы, мсье бригадир? – интересуется д’Аламбер. – Кому вы больше доверяете, гражданам или королям?
– Ни тем, ни другим.
– Несмотря на то что вы испанец?
Дон Педро выдерживает благоразумную паузу. Затем на его губах появляется печальная усмешка.
– Именно поэтому, – мягко отвечает он.
– Отчасти я согласен с мсье бригадиром, – говорит д’Аламбер. – Я тоже не доверяю человеческому существу, находящемуся в плену своих собственных порывов, а заодно его скудным силам и личным границам.
– В таком случае ответ один: просвещенная монархия, – в шутку отзывается Бертанваль.
– И, по возможности, католическая, – робко уточняет дон Эрмохенес, который воспринял его слова всерьез.
Они молча смотрят друг на друга, библиотекарь моргает, все еще ничего не понимая.
– Всякое мнение достойно уважения, – произносит после паузы д’Аламбер.
Официант по требованию Бертанваля вновь наполняет чашки, и некоторое время все беседуют о тривиальных мелочах. Однако дон Эрмохенес, все это время о чем-то напряженно размышляющий, считает нужным прояснить свою позицию.
– Несмотря на некоторые недостатки, – говорит он наконец, – которые вполне можно усовершенствовать, то, что я увидел здесь, во Франции, кажется мне вполне разумным.
– Что вы имеете в виду? – интересуется Кондорсе.
– Я имею в виду институт монархии. По моему мнению, просвещенная монархия – это большая семья с любящими родителями и довольными чадами. Или, по крайней мере, держава, стремящаяся мирными средствами к тому, чтобы таковой быть… Вот почему мне нравится Франция. Просвещенному правительству, которое печется о своих подданных, допускает необходимые свободы и умеет быть терпимым, не грозят никакие революции.
– Вы так думаете?
– Да, таково мое скромное мнение. Не ведая ни тирании, ни деспотов, Франция надежно защищена от страшных потрясений, угрожающих менее свободным державам.
Собеседник смотрит на него с вежливым скептицизмом. Никола де Кондорсе – господин приятной наружности, одетый на английский манер, чуть старше сорока. Как ранее академикам поведал Бертанваль, несмотря на относительную молодость, Кондорсе считается видным математиком: знаток интегрального исчисления, убежденный республиканец, он принял участие в написании технических статей для «Энциклопедии».
