Второй поцелуй. И снова погружение в волшебное пространство чистого наслаждения, далекого от жестокой реальности. Слепы глаза, неподвижны ноги, бессильны руки… Растворяется все тело, словно по магическому заклинанию или как во время йога-медитации, позволяющей сконцентрировать всю чувствительность в одной точке, чтобы испытать острое до боли удовольствие. И вдруг малиновое мороженое опять ворвалось в это святилище, оскверняя его. «Осторожно, опасность, впереди рифы, неминуемо кораблекрушение…» — все это сказала так хорошо знакомая Инес, холодная, как кровь рептилии, жидкость, поднимавшаяся теперь по ее горлу. Заметил ли это он? Почувствовал ли на ее языке этот страх, липкое
Если с чем-то и можно было сравнить губы, целующие с такой любовью, то только с укромными тайными закутками, куда можно было спрятаться в детстве и насладиться покоем, вдали от всего мира. Совсем другой, особый мирок, где никто не обидит. Инес открывала глаза. Однако это не разрушило очарование, а просто показало ей другие грани реальности. Взгляд Инес скользил по мягкому изгибу скул Мартина, покрытых едва заметным пухом, и задержался на его ресницах, обесцвеченных ультрафиолетовыми лучами «Кризиса 40». Все сияло безукоризненной красотой на этом участке чужой кожи, которую она рассматривала в первый раз. На этом лице, самозабвенно слившемся с ней в поцелуе, не было ни морщинки сомнения, ни складки недоверия. «Неужели он даже не сомневается?» — спросила себя Инес. «Совсем как Беатрис», — и она сжала челюсти, чтобы сдержать липкую холодную жидкость. — Совсем как мама… с какой стати сомневаться ему или ей? Это удел простых смертных. А им это ни к чему, они ведь всегда оказываются победителями».
Но все же Инес усомнилась. «В тот раз, — она вспомнила день розыгрыша, — мне показалось, будто в нем происходит настоящая внутренняя борьба… Хотя нет, глупости… красивые лишь позволяют себя любить — только и всего, и ни в чем не сомневаются — ни сознательно, ни подсознательно».
В этот момент голова Мартина легла на ее плечо. «Как ласковый ребенок», — удивилась Инес. Может быть, ей тоже следовало бы положить свою голову кому-нибудь на плечо, не боясь заранее, что все закончится плохо? «К черту малиновое мороженое, — сказала она себе, прогоняя холод, опять подкативший к горлу. — Покончи с этим, Инес, поцелуй его еще, смелей: когда-нибудь твоя любовь должна оказаться счастливой». «Ты забыла, что этот парень участвовал в гнусном розыгрыше?» — снова подступила липкая жидкость, заставляющая ее вспоминать мать и Альберто в кафе «Бруин» и смутно напоминавшая о другой сцене, мартовской. Как ни странно, именно это второе, совершенно неуловимое воспоминание, вселило в Инес уверенность: что за глупости, конечно же, все у них будет хорошо! Совершенно ясно: его просто наняли телевизионщики для участия в розыгрыше; глупая шутка, только и всего, обычная телевизионная дребедень. И как только люди могут тратить деньги на подобную ерунду?
— Слушай, Лили, мне нужно с тобой поговорить.
Лили вытаскивала масло какао из потайной бочки, и Хасинто решил, что должен — сейчас или никогда — поговорить с ней или потеряет ее навсегда. Он уже и так почти потерял свою Лили: достаточно было взглянуть в ее безумно блуждающие глаза. По их выражению было видно, что для нее в этом мире не существует никого, кроме кота. Однако (хвала Господу и святой Росе!) Вагнера удалось отвадить от подвала: он перестал там появляться, боясь, что его станут тыкать мордой в грильяж или другие лакомства. Итак: сегодня или никогда.
— Пожалуйста, Лили, посмотри на меня.
