— А самолюбие-то, матушка вы моя! — усмехнулся старичок завуч. — В таком возрасте они очень стесняются, к сожалению, часто не того, чего следовало бы. Один — большого роста, другой — малого, третий — маминой должности, четвертый — кудрявых волос, пятый — пуще всего боится с девочкой по-человечески поговорить, хотя день и ночь мечтает об этом… Вот драться, озоровать, получать двойки — этого мальчишки никогда не стесняются!
На следующем уроке Елена Михайловна сказала:
— Игорь, ты был прав, а я нет. Тебе лучше сидеть на последней парте.
Он покраснел так, что на его лице исчезли все веснушки, и искоса благодарно взглянул на учительницу. Однако от пересадки лучше не стало. Учился он из рук вон плохо, по-прежнему признавал только свое «я», по-прежнему затевал скандалы и драки… Вызов матери в школу и разговор с ней не привели ни к чему. Она стояла на своем: мальчик очень хороший, но нервный и раздражительный после болезни, ему надо уступать.
— А вас он одобряет, — льстиво добавила она, желая задобрить учительницу.
«Да я-то его не одобряю!» — в отчаянии подумала Елена Михайловна. Что она могла сказать этой женщине? Убеждать ее было бесполезно…
Потеряв надежду на исправление Петухова и разуверясь в своих силах, Елена Михайловна тем не менее очень много работала с классом, частью которого был и Петухов: то она читала детям интересную книгу, то водила на экскурсии, то готовила спектакль… По утрам ребята нарочно приходили раньше, чтобы потом бежать встречать ее шумной, веселой гурьбой, сообщая обо всех своих делах — мелочах для других, но важных и дорогих для нее. Петухов никогда не встречал ее…
Елена Михайловна была уверена, что он относится к ней неприязненно, и это огорчало ее. Боясь сорваться и не желая озлоблять, она все реже старалась бранить его и, наоборот, выискивала случаи похвалить за что-нибудь. И вместе с тем — что греха таить! — он часто бывал ей неприятен, за что она себя в душе упрекала. Однажды Елена Михайловна пригласила его:
— Приходи ко мне в гости, Игорек! Все ребята были, а ты еще нет.
— Ну да еще! — проворчал он, и круглые щеки его вспыхнули румянцем.
…Пора было собираться. Последний день учебного года радовал чудесной погодой. Ветерок слабо колыхал занавески, доносил с улицы веселые крики играющих детей, глухие удары по мячу.
Ребята уже ждали ее и бросились к ней с букетами ландышей и сирени в руках.
— Елена Михайловна, здравствуйте! — неслось со всех сторон.
Ну вот, и последний в этом году воспитательский час. Розданы дневники, поздравительные письма. Лазику вручена похвальная грамота… Нарядные, торжественные ребята как-то по-особенному слушали учительницу. Все чувствовали себя взволнованно-грустно — и от приближающейся разлуки на все лето, и от нежного аромата ландышей, и от заглядывающих в окна темно-зеленых ветвей сосен…
Елене Михайловне хотелось быть в этот последний день доброй и ласковой со всеми, захотелось сказать что-нибудь хорошее и Петухову, но он, верный себе, сразу начал раздражать ее своим поведением: все время что-то сердито шептал соседу, Славке Жукову, отталкивал его на край парты, возился… Елена Михайловна сделала ему замечание: в первый раз, не желая ссориться, — сдержанно и мягко, второй и третий — построже. Но Петухов не угомонился, и возня продолжалась. Это очень мешало, особенно в такой день.
— До свидания, ребятки… Мне будет очень скучно без вас… — тихо произнесла Елена Михайловна.
— Не смей, я сказал! Не трогай! Как двину!
Звучный удар прорезал напряженную тишину. Это Петухов своей тяжелой ладонью изо всех сил стукнул по затылку Славку Жукова и добавил:
— Еще получишь!
Елена Михайловна почувствовала, что она теряет власть над собой. Из ее глаз готовы были брызнуть слезы.
— Уйди! — с трудом сказала она каким-то чужим, странным голосом. — Ты испортил нам последний день! Ты, опять ты, Петухов!
Выдержка оставила ее. Она понимала, что сейчас скажет лишнее, недопустимое, уничтожит все свои кропотливые труды, окончательно погубит их, но уже не могла остановиться, как будто неслась с горы, все убыстряя бег.
— Тебе ничто не дорого, Петухов, ты никого не любишь. Ты считаешься только с собой, со своими настроениями и желаниями. Ты скверный, злой мальчик, и, если останешься таким, тебя никто и никогда не будет любить! Уходи от нас!
Как будто не поняв, Петухов продолжал сидеть, затем, словно очнувшись, медленно встал и направился к выходу, даже не сказав своего привычного «Ну да». Был он бледнее обычного и впервые казался каким-то растерянным. Настроение у всех упало.