Хатема снова храпанула, фыркнула. Я оглянулся на нее – верблюдица вела себя явно беспокойно. Она переступала с ноги на ногу, оглядывалась на меня.
Потом шагнула назад, протащив за собой по песку мой рюкзак, к которому была привязана поводом.
Надо было вставать. Я попробовал мягко стряхнуть хамелеончика, но он так крепко вцепился лапками в полосатое покрывало, что почти стал его частью.
Помня, что хамелеоны не агрессивны, а скорее наоборот, я сам выбрался из-под покрывала. Поднялся на ноги и осмотрелся. Исчезновение Гули напугало меня. Если она куда-то пошла сама, то почему не сказала мне, а если… Тут по моей коже пробежался холод и я даже не стал продолжать эту мысль. Во рту было сухо и неприятно. Я подошел к канистре с водой, отпил глоток.
Снова осмотрелся по сторонам и к своей радости увидел метрах в двухстах от себя Гулю. Она несла охапку сухого кустарника.
По мере того как она приближалась, мое беспокойство менялось на возмущение, а потом и возмущение стало затихать, и когда она остановилась около Хатемы и опустила искореженные ветки на песок, не было во мне ни возмущения, ни даже обиды.
– Доброе утро, – сказала она, улыбнувшись. Чиркнула спичкой, и захрустел сложенный шалашиком костер.
– Доброе утро, – ответил я.
Гуля достала из своего баула железную треножку и котелок, установила эту походную конструкцию над костром, налила в котелок воды. Все движения ее были грациозны и точны. Я любовался ею, но в то же время возникло у меня какое-то родительское желание в воспитательных целях сделать ей замечание.
– Гуля, – я старался говорить как можно мягче. – Пожалуйста, не делай больше так. Я волновался…
Гуля обернулась. Ее красивое лицо выражало удивление, сменившееся через мгновение мудрой полуулыбкой.
– Не надо за меня волноваться, – сказала она. – Я здесь выросла… Это я должна за тебя волноваться…
– Почему? – теперь уже удивился я.
– Потому, что ты – мой и я должна заботиться о тебе…
– Я – твой, а ты – моя? – спросил я ее, произнося слова медленно и слишком членораздельно, сам вслушиваясь в них, боясь услышать нотки пошлости или банальности и еще больше боясь услышать их в ее ответе на этот странный вопрос.
– Нет, – спокойно сказала Гуля. – Ты – мой…
– А ты? – снова спросил я, начиная запутываться в ее логике.
– А я – рядом… Тебя спасла наша верблюдица…
– Так я, значит, ваш, а не твой, – сказал я, кивая, припомнив последний разговор с Джамшедом. Теперь для меня становился яснее смысл слов старика.
– Не обижайся, – Гуля улыбнулась, заглядывая своими карими глазами мне в лицо. – Ты – мой. Ты же сам меня выбрал?! Да?
– Потому, что ты мне понравилась, – ответил я, но голос мой прозвучал грустно.
– Но это же хорошо, когда подарок выбирает своего будущего хозяина, – сказала Гуля, заглядывая в котелок с водой, висевший над хрустящим костром.
Я замолчал. Ее последние слова меня окончательно добили. Я, стало быть, был подарком…
Я сидел на подстилке, уткнувшись взглядом во все еще застывшего хамелеончика, изображавшего, по всей видимости, собственное чучело.
Гуля поднесла мне пиалу с зеленым чаем и предложила на своей ладони несколько шариков сыра. Я взял один, сунул в рот, стал катать его языком, «раскатывая» по небу его солоноватый вкус.
Гуля присела рядом. Посмотрела н меня, потом, проследив за направлением моего взгляда, увидела хамелеончика.
– Какой красивый! – произнесла она, чуть наклонившись вперед, i Мне показалось, что хамелеончик, услышав ее слова, испуганно дернулся и посмотрел на нее.
Постепенно я успокоился, смирился с ее словами. Может, действительно нет ничего плохого или даже странного в том, что подарок сам выбирает, кому он хочет принадлежать… По крайней мере на протяжении тысячелетий у женщин, которые часто становились подарками, такого выбора не было.
Солнце поднималось. Мы сидели рядом на полосатой подстилке и таком же покрывале. Пили чай, катали языками во рту сырные шарики, смотрели на хамелеона, поочередно смотревшего на нас.
– А я очень испугался, – признался я наконец Гуле. – Верблюдица захрапела, потащила рюкзак куда-то. Я вскочил, а тебя – нет…
– Хатема захрапела? – удивленно переспросила Гуля. Она поднялась, оставив пиалку на подстилке. Подошла к верблюдице, погладила ее, посмотрела на след рюкзака, протащенного на пару шагов в сторону. Потом пошла по этому следу дальше, в сторону, противоположную следу рюкзака. Прошла метров тридцать, остановилась.
– Коля! – крикнула она оттуда. – Подойди! Я подошел и увидел вмятинки-следы на песке. Это были одиночные следы. Кто-то дошел до этого места, потом остановился, присел, потом снова встал, потоптался и пошел назад.
Тут же я вспомнил следы, которые видел поутру вокруг себя на берегу Каспия. Сказать ли Гуле об этом? Или она испугается?
– Это не казах, – спокойно сказала Гуля.
– Откуда ты знаешь? – удивился я.
– Казахи по песку не бегают, а здесь кто-то убегал… Мы молча вернулись к верблюдице. Собрали вещи. На песке осталось только покрывало со вцепившимся в него хамелеоном. Я не знал, как с ним поступить.
– Он хочет, чтобы мы его с собой взяли, – сказала Гуля.
