Вот вы говорите, что всегда виноват мужчина. Я с вами не согласен. Что с того, что мужчина сильнее? Не он один несёт ответственность за развал семьи. Я вам о себе расскажу, ехать ещё далеко - слушайте, если интересно. Задели вы меня...
Вот вы говорите, что всегда виноват мужчина. Я с вами не согласен. Что с того, что мужчина сильнее? Не он один несёт ответственность за развал семьи. Я вам о себе расскажу, ехать ещё далеко - слушайте, если интересно. Задели вы меня...
Теперь мне уже 48. Не верите? Да, все говорят, что выгляжу я много старше. Ну, а тогда наоборот: мне не давали моего возраста, в 32-то. Был я, что говорится, в расцвете мужских сил, сильный и здоровый. Ликом не вышел, а ростом и всем остальным, говорили, удался. Во всяком случае, женщинам я нравился. Жениться к тому времени у меня всё как-то не получалось. По профессии я геолог. Вечно, то в командировке, то с поисковой партией. А тут война началась - не до того. На фронт не послали, а направили с партией в Среднюю Азию. Сказали, что там ещё мало исследованы горы, а немец у нас вон сколько ресурсов забрал - надо искать новые.
Поехали мы. В Ташкенте нас разделили: кого куда. Меня с одним товарищем направили во Фрунзе. Задание должны были получить на месте.
Город мне понравился. Небольшой, чистый, зелёный. Партию нам что-то долго подбирали, комплектовали, слали какие-то запросы в Москву, делали финансовые расчёты, в общем, дело подвигалось чрезвычайно медленно. Вот я и слонялся в безделье.
Был октябрь, а ещё тепло, без пальто ходить можно. Забрёл я за город, "Комсомольское озеро" хотел посмотреть в "Карагачевой роще". Ну, озеро, положим, не озеро, стоячий пруд, это уж теперь его красиво оформили, а тогда вижу, потратил время зря. Ничего там хорошего нет, людей не видно - война, им не до озера, и дождь стал накрапывать. Я - без пальто. И ни одной машины, ни автобуса, ни телеги. Поплёлся назад в город. А дождь всё сильней, обложной. Промок до нитки, пока добрался до первой улицы. Встал под навес у одного дома и соображаю, как мне быть дальше. То ли обождать - может, перестанет, то ли дальше бежать - вдруг автобус или такси подвернётся. Город-то ещё плохо знал. Смотрю: старушка из ворот выходит.
- Промокли-то как, молодой человек! - говорит. - Заходите в дом, обсохнете, переждёте. Приезжий, что ли?
Ну, я рад, конечно. Зашёл, сел у печки. Старушка что-то варила как раз.
- Откуда, - спрашиваю, - узнали, что приезжий?
- Да по костюму видать. Здесь так не ходят, - отвечает она мне.
А дождь, слышу, за окном ещё сильнее пошёл.
Незаметно разговорились. Оказалось, попал к эвакуированным. Из Ленинграда. С внучкой живёт. Внучка куда-то ушла, а хозяйка, у которой они квартируют, на работе.
- Верочка-то у нас с 11-ти лет без матери растёт, - стала рассказывать мне Александра Петровна, и всё это поглядывает, поглядывает в окно. - Мать её балериной была. Ушла от нас. К другому, к артисту. Ну, а отец, сын мой, как все - на фронте. Так вот вдвоём и живём. 10-летку весной Верочка окончила, а в институт не успела. На работу всё ходит устраиваться, да что-то никак не ладится. Тяжёлые времена пошли!
Тут в комнату входит, вся в мокром, худенькая девушка, на подростка похожа. Глаза тёмные, задумчивые, серьёзные. Поздоровалась, молча стала снимать промокший жакет.
- Знакомьтесь, это и есть моя внучка! - говорит мне Александра Петровна. - Верочка, подойти. Это Николай Владимирыч, геолог, тоже приезжий. Дождь его прихватил, вот и зашёл к нам обсушиться.
Так началось наше знакомство с Верой. Конечно, я тогда ни о чём не помышлял. Посидел ещё немного, поговорили, дождь не перестаёт. А дело уже к вечеру.
- Пойду, говорю.
- Да как же вы пойдёте. Оставайтесь у нас ночевать, - предлагает Александра Петровна. - В гостинице о вас некому беспокоиться.
Ну и остался. Чаю напились, фотокарточки пересмотрели, о себе немного тоже рассказал. А Верочка больше молчит. Присмотрелся я к ней, и уже увидел в ней не подростка, а много пережившую женщину. Старушка посуду стала перетирать, а она села у окна с книгой и молчит. Только вижу, что она ни строки не видит, о чём-то думает. Лицо бледное, худое. Волосы тёмные, прямые, но необычайно густые и пышные. Ну прямо красавица, а ведь девчонкой показалась сначала...
Вдруг она медленно повернулась и, серьёзно глядя прямо мне в лицо, спросила:
- Николай Владимирович, а отчего вы не на фронте? Больны?
Мне даже неловко стало. Покраснел, помню, растерялся:
- Не берут меня... Просился, говорят, нужен в тылу. Забронировали.
Она даже глаз не отвела:
- А-а! А мой папа больной пошёл... - И отвернулась.
Александра Петровна напустилась на неё, да только мне от этого ещё хуже стало. Так это меня обидело, уснуть потом не мог. Думаю, что она в этом понимает? Проснулся рано. Дождь всё идёт. Встал и хотел уходить. Уж в сени вышел тихонько, чтобы никого не разбудить. Неожиданно дверь за спиной открывается и на пороге стоит она, Верочка. Босиком, в ночной рубашке.
- Вы простите меня! - говорит. - Я вот всё думала... вы - не такой. Простите!
А я стою, как дурак.
- Я вам плащ принесу, - выскочила, принесла. - Занесёте потом как-нибудь...
