Короче, ушли култаевские восвояси. И мы ушли. К Джону на дачу. И Света с Дашей ушли. Со мной. Правда, в смысле секса у нас ничего не получилось. Мы набухались все, и я в бане ногу обварил. Я думал, в кранчике холодная вода, а там кипяток. А у меня ступня как раз под кранчиком стояла. Девчонки меня потом лечили. Два дня. Компрессики делали, дули, жалели всячески. Джейкоб Барнс и две леди Брет Эшли в Култаево. А я им стихи читал по памяти. Бродский-шмотский. Ну, вы поняли. Тело, конечно, офигевало, но дух и душа нормально кайфанули. Светочка и Даша. До сих пор люблю.
Осень. Сплю, как заколоченный. Небо превратилось в непобеленный потолок. За окном пермскость. Грязь решетниковская. Путинское бессилие. Надо делать революцию, но не сегодня, не сегодня. В пятницу, может быть. Или в субботу. Сегодня дел невпроворот. У меня всегда дел невпроворот, если вдуматься, потому что я каждый день с похмелья. С похмелья я просыпаюсь третьим. Первым просыпается холодный пот, и давай сновать, особенно в межбулии. Потом в этом поту зарождаются мурашки. Они тоже снуют, но всё больше по верхам. Затем просыпаюсь я. То есть сначала просыпается рот и говорит что-нибудь энергичное, как бы пытаясь оживить организм. Обычно он говорит: «Эх, блядь! Ебаный в рот! Да ну нахуй! Почему мы, сука, живы?» Отвечают ему глаза. Мутно отвечают, нехорошо, обводя комнату легкой пизданутостью. Далее — ноги. Я на них смотрю, как на чужие. Мне не верится, что они пойдут. А когда они идут, я прямо радуюсь. У меня отец зимой по утрам так радовался, если «Волга» без кипятка заводилась. Мне кажется, я из-за отца людей не люблю. Он у меня в бухте Холуай служил. Помню, идем мы со второго участка от дяди Коли (это папин брат, он в 2008 году удавился на портупее, потому что заболел неизлечимо). А батя палку взял и давай меня ею колотить, чтобы я бежал. А мне шесть лет, больно, зараза! Вначале я плохо бежал и много плакал, но через год втянулся и плакать перестал. Я вообще, по-моему, больше не плакал. Мужчины не плачут, так ведь?
Потом батя меня на карате отдал. Восемь лет мне было. Пиздил после тренировок так, что любо-дорого! С порогом болевым еще работал. Боль, говорил, это такая хуйня, которой ты можешь доверять, сынок. Окурки мне об руки тушил. Подопьет и тушит заместо пепельницы. По первости я визжал, конечно, как порося, а потом ничего, обвыкся. Мама-то померла. Я, батя да сестренка Катя остались. А она младшенькая. Шесть лет со мной разницы. Он ее не трогал, пока не подросла, а когда подросла, тоже за воспитание взялся. Он пока меня одного воспитывал, я ее под письменным столом прятал, простынкой закрывал и тогда уже к нему шел. Мне пятнадцать было, а ей девять, когда я внутри себя не стерпел. Катя с улицы пришла накрашенной. Ее старшие девочки накрасили. Батя как увидел, сразу взвился. Схватил Катю за шею и в ванную поволок. Блядь размалеванную вырастил, говорит. Не потерплю в своем доме! А потом на кухню уволок — пороть. А я в комнате сижу и ладонями уши в башку пытаюсь засунуть. Не засовываются. А Катя сначала визжала, а потом притихла и заплакала, как котенок. У нас кошка котят родила в том году. Я их всех в ведре утопил. Я их не хотел топить, но батя сказал, чтоб я не моросил, как опёздол, а закалял характер. Закалил. Одного достал, когда отец покурить ушел. Беленький такой. У него водичка из ротика полилась, а потом он заплакал. Как вот Катя сейчас. Не знаю. Он ее минуту, наверное, порол, когда я с дивана встал, взял табуретку и пошел на кухню.
Я батю очень-очень боялся, шел к нему и каждую секунду какать хотел. Но сестренку, видимо, я больше любил, чем батю боялся. Любовь, она всегда больше страха, понимаете? Батя не ожидал. Я уже и карате прошел, и дзюдо, и боксом занимался. Он спиной ко мне стоял. Я спиной к входу никогда не встаю, а он потерял бдительность, расслабился. Хуйнул табуреткой ему в затылок со всей дури. Батя упал. Кровь в три ручья. А я затупил. Мне бы добить сразу, шанса не дать, а я замер и стою, как дурак. Батя поднялся. А у нас кухонные ножи хорошие. Негибкой стали. Он нож, я нож. Сестру из кухни вышвырнул. Беги, говорю, Катя! У нас тут мужской разговор. А батя ножевому бою горазд. Я тоже горазд, но не так. Мы бы не стали один другого резать, если б у нас планки одновременно не опустились. У бати после табуретки планочка съехала, а у меня, когда я понял, что пиздец пришел. Помню, у бати пена кровавая на губах запузырилась. У меня тонкий длинный нож был, для рыбы. А у бати широкий, мясной. На самом деле все очень быстро произошло. Я Катю вышвырнул, повернулся, а он уже летит. Эмоции, понимаете? На эмоциях ножом не надо, на эмоциях оглоблей хорошо. Стакнулись. Он — мимо, я — попал. Я финт провернул. Бросил нож в левую руку и вдарил. А печень, она как раз под ножом получается, если слева бить. Чего ты, говорю, батя, как котенок скулишь? Помирай уже, говорю. Помер.
