— Жена красит.
— Ну вот. Если б не воскрес, не красила бы. Коля задумался. Крашеные яйца придавали байкам про Иисуса вещественную солидность. Но главным было не это. Главным было то, что деньги на водку кончились и никаких доходов не предвиделось. Оглядев пошарпанную кухонку, Коля крякнул и согласился. В тот же вечер Алексей посадил его в автобус до Стерлитамака, где и находился реабилитационный центр.
Окрыленный успешным обращением в веру, Алексей пустился во все тяжкие. К тому времени всех близких знакомых он уже очеловечил в той или иной степени, а теперь планировал очеловечивать дальних. Один из таких стоял на пятаке возле «Пятерочки», мучительно сканируя улицу в поисках доброхота, из которого можно выудить двадцать пять рублей на фунфырик асептолина. Знакомого звали Олег Званцев. Когда Алексей его увидел, он внутренне вздрогнул. Олег был фигурой необычной. Говорят, служил в каком-то спецназе на Тихом океане и под водой шесть минут может не дышать. Говорят, прочитал две тыщи книг, но почему-то пьет. Говорят, в юности безумно любил девушку и любит ее до сих пор, уже семнадцать лет. Ни с кем не встречается, ни с кем не живет. А она вышла замуж и детей нарожала, а он все равно ее любит, как Хатико. Говорят, участковая Наталья ему деньги дает и водку покупает. То ли запала, то ли еще чего. Говорят, это Олег придумал, что когда кто-то скажет «говорят», надо отвечать «говорят, в Москве кур доят». Легендарная фигура.
Алексей немного дрейфил подходить к Олегу с кондачка. Поэтому он замер на перекрестке и быстренько помолился Иисусу. О чем они с Иисусом шептались, я не знаю. Наверное, соображали, как ловчее захомутать Олега.
Помолившись, Алексей одернул курточку и вышел на пятак.
— Привет, Олег.
— Привет, Лёха.
Поручкались.
— Чего стоишь?
— На фунфырик мучу.
— Всех напрягает, что ты пьешь, Олег.
— Кого это — всех?
— Всех. Ты огромный человек, а пьешь. Это в голове не укладывается.
— Ты заметно вырос за последние годы. Речь изменилась. Как тебе это удалось?
Олег глядел насмешливыми глазами. «Он все про меня знает», — грустно подумал Алексей. Бесполезно юлить. Надо говорить прямо, и будь что будет.
— Я — христианин. Съездил в ребцентр. Слез с героина. У меня жена и дочка. Работаю на обувной фабрике. Я хочу тебя спасти, Олег. Это мой долг, понимаешь?
— Понимаю. Только мою свободу воли даже твой бог не отменял. Как ты смотришь на антиномию кальвинизма и арминианства?
— Мне ближе Кальвин. Но, возможно, я плохо ее понимаю.
— Хороший ответ. Что ты хочешь мне предложить?
— Уехать в ребцентр за Уфой. В город Стерлитамак. На год.
Олег хохотнул.
— Ладно. Возьми бутылку водки, выпьем ее и обсудим твое предложение.
— Я не пью. Это по плоти.
— А носить куртку, когда холодно, разве по духу?
— Без куртки я умру, а без водки — нет.
Неожиданно Олег процитировал апостола Павла:
— «Для всех я сделался всем, чтобы спасти хотя бы некоторых». Ты не готов сделаться для меня собутыльником, чтобы меня спасти? Я обещаю тебе, что уеду в Стерлитамак, если ты со мной выпьешь.
Алексей завис. Ему нельзя было пить ни в коем случае. Выпить — значит упасть. Отступить. Предать Бога. Или нет? А как же Олег? Его слову можно верить. А как же жена и дочка? Если я выпью, я могу вернуться к героину и уже не выплыть. Ладони вспотели. Алексей вдруг почувствовал себя на арене Истории. Судьбоносный выбор ухватил за глотку. По пятидесятническим канонам даже думать о таком было греховно, но Алексей думал. В пустой голове плавала цитата: «Человек для субботы или суббота для человека?» Олег закурил. Молчание затягивалось. Алексей вспоминал. Однажды он проснулся в наркопритоне и вдруг понял — через четыре часа начнется ломка. И так до самой смерти. Каждые четыре часа. Каждые. Без вариантов. Пес на строгом ошейнике свободнее его. Все вокруг свободнее его. Это было невыносимо. Тогда-то он и уехал в ребцентр, на две недели погрузившись в агонию ломки. Сможет ли он пройти через это снова? Решится ли? Алексей как бы взвешивал на весах последствия выпитой бутылки. Потом он взмолился. «Иисус, — говорил он, — подскажи, как мне быть? Я не знаю. Я верю, что Олег уедет в ребцентр, если я выпью с ним. А если не выпью — не уедет. Как мне быть? Как?!» Иисус молчал. Злорадно выл ноябрьский ветер. Олег докурил сигарету. Безмолвие становилось трусливым.
Алексей открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл. Наконец он выдавил:
— Я выпью с тобой. Пошли.
Олег усмехнулся и покачал головой.
— Пошли.
Они зашли в «Яхонт». Алексей купил бутылку «Перми Великой». У него кружилась голова. Его подташнивало. Протестантские догмы рассыпались внутри как карточный домик. «Это или подвиг, или глупость», — думал он, оплачивая водку. О чем думал Олег, я не знаю. Мне кажется, про Олега никто ничего не знает наверняка. Кастанеды, наверное, перечитал.
