– Сладости, – ответила Хомили. – То, что подают к чаю. Нечего удивляться, что дети у них были такие болезненные. Конечно, в прежние времена было лучше… к чаю подавали сдобные булочки, и лепёшки, и сладкий пирог, и варенье, и джем. А один старый Клавесин даже помнил, как по вечерам там пили молочный пунш! Но им, бедолагам, приходилось добывать всё в такой спешке! В сырые дни, когда человеки сидели чуть не весь день в гостиной, чай приносили и уносили, так что Клавесины и близко к столу подойти не могли, а в хорошую погоду чай подавали в саду. Люпи говорила, что, случалось, изо дня в день они питались одними чёрствыми крошками да пили воду из цветочных ваз. Так что не надо так уж на них нападать: немножко поважничать да поговорить как господа было для них единственным утешением. Ты слышала, как говорит тётя Люпи?
– Да… Нет… Не помню.
– О, нужно было слышать, как она произносит слово «паркет» (это дощечки, из которых сделан пол в гостиной). «Паркэт… парр-кэт». Ох и умора же была! Если подумать, твоя тётя воображала больше всех…
– Арриэтта дрожит от холода, – заметил Под. – Мы не для того подняли девочку с постели, чтобы обсуждать тётю Люпи.
– Верно, верно, – виновато закивала Хомили. – Тебе следовало меня остановить. Ну-ка, мой ягнёночек, закутайся получше в одеяло, а я налью тебе чашку вкусного горячего бульона!
– И всё же, наверное, – задумчиво проговорил Под, в то время как Хомили наливала бульон, – и для того тоже.
– Для чего? – не поняла Хомили.
– Ну, подняли её… чтобы поговорить и об этом тоже: о тёте Люпи, дяде Хендрири… Эглтине.
– Пусть сначала поест.
– Одно другому не мешает, – возразил Под.
Под кашлянул, и Арриэтта посмотрела на отца поверх чашки с бульоном, которую держала в обеих руках.
– Мы с мамой подняли тебя, чтобы рассказать о том, что делается наверху. Ты как-то сказала, что небо тёмно-коричневое и в нём есть трещины. Это не так: оно голубое.
– Я знаю, – сказала Арриэтта. – Видела через решётку.
– Разве там видно небо?
– Продолжай, – поторопила мужа Хомили. – Расскажи ей о воротах.
– Ну, – тяжело роняя слова, проговорил Под, – а если ты выйдешь из этой комнаты, что увидишь?
– Тёмный коридор, – сказала Арриэтта.
– А что ещё?
– Другие комнаты.
– А если пойдёшь дальше?
– Ещё коридоры.
– А если долго-долго идти по этим коридорам вперёд, и направо, и налево, и снова вперёд – и так до самого конца, – что увидишь?
– Ворота.
– Крепкие ворота, – поправил Под, – такие, что тебе не открыть. Для чего они?
– Чтобы к нам не залезли мыши, – уверенно сказала Арриэтта.
– Ну да… – вовсе не так неуверенно произнёс Под, словно согласился с ней только наполовину. – А ещё для чего?
– От крыс? – предположила Арриэтта.
– Здесь нет крыс. А как насчёт кошек?
– Кошек? – удивилась Арриэтта.
– А ты не думала, что эти ворота для того, чтобы удержать тебя здесь?
– Удержать… меня… здесь? – в полном замешательстве повторила Арриэтта.
– Наверху очень опасно, а ты – всё, что у нас есть, понимаешь? Не то что Хендрири… у него и сейчас двое своих детей и двое – Люпи, а раньше своих было трое.
– Отец имеет в виду Эглтину, – пояснила Хомили.
– Да, – кивнул Под, – её. Родители никогда не рассказывали ей о том, что делается наверху. У них не было окошка, как у нас, и она думала, что небо прибито над головой гвоздями, что в нём есть щели…
– Надо же так по-дурацки воспитывать ребёнка, – пробормотала Хомили, фыркнув, и пригладила Арриэтте волосы.
– Но Эглтина была неглупая девочка, – продолжил Под, – не поверила им, поэтому однажды поднялась наверх, чтобы увидеть всё своими глазами.
– А как она выбралась? – с любопытством спросила Арриэтта.
– Ну, тогда у нас не было так много ворот. Только одни, под курантами. Видно, Хендрири забыл их запереть. Так или иначе, Эглтина вышла наружу…
– В голубом платье, – добавила Хомили, – и жёлтых лайковых туфельках, которые ей сшил твой отец, с пуговицами из чёрных бусин. Они были такие хорошенькие!
– Так вот, – продолжил Под, – в любое другое время всё могло бы обойтись хорошо. Она бы вышла, осмотрела всё кругом, может быть, немножко испугалась и вернулась обратно… несолоно хлебавши, но здравой и невредимой.
– Но за это время многое произошло, – добавила Хомили.
– Да, – подтвердил Под. – Она не знала, потому что никто ей не сказал, что её отца увидели, и что наверху завели кошку, и…
– Они ждали неделю, – сказала Хомили, – они ждали месяц, они не теряли надежды ещё целый год, но с тех пор никто никогда Эглтину не видел.
– Вот что, – сказал, помолчав, Под и внимательно посмотрел на дочь, – вот что случилось с твоей двоюродной сестрой.
Снова воцарилась тишина, только суп булькал на очаге да слышалось, как тяжело дышит Под.
– Это разбило сердце твоему дяде Хендрири, – сказала наконец Хомили. – Он больше никогда не поднимался наверх… боялся найти там жёлтые лайковые туфельки. Им оставалось одно – переехать.
Несколько минут Арриэтта молчала, но наконец подняла голову и спросила:
– Почему вы рассказали мне об этом сегодня… сейчас?
Хомили поднялась, не находя себе места, подошла к печке.
