«Я увидел мальчика, у которого сильно кровоточила нога, – писал Алан. – Он сидел верхом на полуобвалившейся изгороди, в глазах был даже не страх, а то пугающее безразличие, которое овладевает человеком, осознавшим, что вот это и есть его судьба. Я спросил, как его зовут, не нужна ли ему помощь и где его семья, и он, подумав, тихо ответил мне по-французски. „Не знаю, – сказал он. И опять: – Не знаю“. Бедняга совсем не мог идти, на его грязных щеках были дорожки от слез, и я понял, что не могу бросить его там одного. Он напомнил мне Типа. Постарше, правда, но такой же серьезный, как наш малыш. В конце концов он без единого слова недовольства или жалобы забрался мне на закорки, и я понес его к берегу».
Джульетта подошла к дощатому причалу и, несмотря на сумерки, сразу увидела, как он обветшал за двенадцать лет, прошедшие с того дня, когда они с Аланом сидели тут и пили чай из термоса миссис Хэммет. Она ненадолго прикрыла глаза и позволила звукам реки сомкнуться вокруг нее. В их неизменности было что-то утешительное: что бы ни творилось в мире, какие бы глупости ни совершал человек, как бы ни мучил себя, река продолжает течь.
Открыв глаза, она скользнула взглядом по роще, по кронам деревьев, поникших в ночном безветрии. Нет, дальше она не пойдет. Дети могут проснуться и испугаются, если ее не будет дома.
Повернувшись в ту сторону, откуда пришла, Джульетта различила над мягкими бархатными контурами темного сада в Берчвуд-Мэнор более отчетливые очертания – острые треугольники двойных фронтонов и восемь восклицательных знаков дымовых труб.
Она села на траву, спиной к стволу ивы, а бутылочку с виски пристроила в травяной кочке у ног.
И ощутила прилив восторга, тут же угасшего при мысли о том, какие обстоятельства привели ее сюда.
Идея вернуться в этот дом ровно через двенадцать лет после того, как она увидела его впервые, пришла ей в голову полностью оформленной. Под звуки отбоя воздушной тревоги они выбирались из бомбоубежища, но ее мысли были далеко.
Запах, из-за него она сразу угадала, что дело труба: пахло дымом, гарью, штукатуркой и несчастьем, а снаружи клубился туман, пронизанный непривычно ярким солнцем. Она не сразу поняла, что их дома больше нет и что рассвет льется сквозь дыру в ленточной застройке.
Джульетта выронила сумку, но осознала это, лишь когда увидела свои вещи, лежащие среди обломков у ее ног. Томик «Дэвида Копперфилда» раскрылся, ударившись корешком о землю, ветерок шевелил страницы, а рядом лежала старая открытка, которая служила закладкой. Это позже Джульетта будет договариваться, организовывать, утрясать детали, думать о мелочах, а в тот момент, когда она, наклонившись, протянула руку за открыткой с изображением «Лебедя», в ушах у нее звенело от детских криков, которые то удалялись, то приближались, ее накрыла горячая волна паники, принеся парализующую мысль о том, как чудовищно случившееся с ними. И лишь потом за ней пришла другая, отчетливая и спокойная.
Она всплыла из самых глубин памяти, оттуда, где хранится все, что происходит с человеком за его жизнь, и в тот момент показалась ей не безумной, а, наоборот, простой и ясной. Джульетта знала одно: детей надо отправить в тихое, безопасное место. Знание было инстинктивным, животным; ни о чем другом она не могла думать, а когда ее взгляд упал на открытку, подаренную Аланом в память об их медовом месяце, на старинный паб, нарисованный сепией, у нее возникло ощущение, будто муж стоит рядом и держит ее за руку. И ей сразу стало так легко, будто и не было этих месяцев без него, наполненных беспокойством и тревогой, когда он, далекий и недосягаемый, ничем не мог ей помочь. Но теперь, пробираясь через груды мусора навстречу Типу, она вдруг почувствовала необычайный прилив сил, потому что поняла, как быть дальше.
Позже ей пришло в голову, что та вспышка уверенности в себе могла, вообще говоря, быть симптомом временного помешательства, вызванного шоком, но последующие дни, пока они с детьми кочевали по знакомым, попутно обрастая разномастной коллекцией необходимых вещей, укрепили ее в изначальном решении. Учебный год кончился, и дети толпами покидали Лондон. Но Джульетта даже помыслить не могла о том, чтобы отправить свою троицу куда-нибудь без присмотра. Не исключено, что старших такое приключение только порадовало бы – особенно Беа, которая ценила независимость и рвалась жить с кем угодно, лишь бы не с матерью, – но не Типа, ее маленького птенчика.
Несколько дней после той бомбежки он не спускал с нее расширенных глаз, провожая каждый ее шаг тревожным взглядом, и к вечеру лицо Джульетты буквально сводило от улыбки, которой она старалась показать ему, что все в порядке. Но наконец, с помощью любви и умелого пополнения его коллекции камней, она успокоила Типа настолько, что сумела выкроить часок и для себя.
