Лера задыхалась от чужой боли, от чужой любви, от чувств. Записи стали короткими и отрывистыми. Он взял вину на себя. Он попал в тюрьму и там продолжал любить свою Ришу самой чистой любовью.
Ждал, а она не приходила. Шли годы, о которых сохранились лишь короткие записи на обрывках газет. О драках в тюрьме, суровых порядках, Виталике-меченном, ставшем верным товарищем. Тут были написаны такие вещи, от которых у Леры волосы шевелились на голове, а к горлу подступала тошнота.
И вот, наконец, свобода. Досрочно, благодаря возобновлению уголовного дела на «Ришу».
Как превратна судьба. Бросила в том же приюте, где выросли они сами. Он вышел и вернулся в детдом, работать, искать своего ребенка. Хотел забрать и начать жить заново.
Дочь
Здравые мысли трусливо разбежались в самые дальние и глухие закоулки сознания. Лера дрожала, пальцы нервно сжали страницу, покорежив её и надорвав.
Тут не могло быть ошибки. Следующий разворот заполняли фотографии и рисунки, впрочем, как и последующий, и еще неизвестно сколько.
Маленькая Лера с дивными косами, в платьице, в панамке, за рисованием. Она лепит из пластилина в общем зале, поёт в музыкальном классе, пытается готовить. От нескончаемого количества собственных изображений у девушки зарябило в глазах. До этого она видела лишь одно своё фото, небрежно вклеенное в досье.
Отец, папа, папочка… Но как же могло так получиться? Почему не рассказал, не забрал из приюта? Год назад, два или три, она бы все поняла, все бы простила! Зачем он сделал такое? Зачем заставил полюбить себя другой, неправильной любовью?
Перед глазами стояли слезы, они размывали строчки, не позволяя прочесть ни слова. От горечи, накопившейся в душе, хотелось кричать. Страшно вспоминать нежные касания рук, поцелуи, покрывающие тело, страсть, рушащую все запреты.
Воздуха катастрофически не хватало. Узкое горло водолазки вдруг начало давить, сжимать, душить, ткань стискивала свои кольца удавом, закабалившим жертву.
Всхлипывая, Лера стянула с себя кофту, надеясь отвоевать хоть глоточек живительного кислорода, но и это не принесло облегчения. В кабинете по-прежнему было невообразимо душно.
Еле держась на ногах, девушка подошла к окну и распахнула створку. Воздух, жаркий и материально тяжелый, толстыми змеями пополз в комнату. Удушливый чад автострады, заводской дым и ставшие внезапно отвратительными резкие запахи цветения. Все плыло в мутной поволоке неправдоподобно яркого майского дня. От ядовитых солнечных лучей плавился асфальт, источая смрадные пары, на площадке визгливо играли дети.
Лера никогда не плакала от жалости к себе. Только от боли, от унижения, от страха, от безысходности. Так было всегда, но не сегодня. Сегодня она просто плакала, и это не приносило облегчения. Мерзкие соленые слезы щипали кожу, попадали в рот, стекали по шее. Почему от соленой воды глаза так жжет и щиплет, а от слез нет? Один из тех дурацких вопросов, которые дети так любят задавать взрослым. Лере не у кого было спрашивать, но она сама знала ответ: от боли не больно.
Голова продолжала кружиться, по телу бродил электрический разряд, заставляя вздрагивать, холод, не приносящий облегчения, полз вдоль позвоночника, вызывая ледяную испарину.
«Любимый, папа, папочка», — губы шептали сами собой.
Директор, Вениамин, отец. Его седые виски, стальные глаза, тонкие губы, шрамы, золотая, одетая в загар, кожа.
«Ненавижу!», — Лера в последний момент вцепилась в раму, удержав кренящееся на улицу тело.
Дышать стало легче, жить стало легче. Надо просто дождаться его и спросить, в лицо высказать все свои мысли, выплеснуть чувства.
Девушка отошла от окна. Все же это была слишком глупая смерть, в бессознательном состоянии выпасть на бетонный бордюр. Тихо рассмеявшись, Лера задернула глухие шторы и выключила свет, погрузив кабинет в темноту. Не надо, чтобы были видны её слезы, её дрожащий подбородок и трясущиеся руки.
Вениамин вернулся быстро, хотя девушке, сидящей в углу, показалось, что его не было целую вечность. Как обычно сосредоточенный и хмурый, он заулыбался, зайдя в кабинет.
— Ты что спряталась? Лера, что за детсад? — Он готов был подыграть и поискать. Даже собирался заглянуть под стол, но, увидев раскрытый дневник, резко, как от удара плети, выпрямил спину.
— Лера? — тревожно и тихо позвал мужчина.
— Почему ты мне не рассказал? — Сохранить самообладание, чтобы голос не дрожал, было слишком сложно.
— Не думал, что ты вспомнишь про дневник, — сокрушенно проговорил Вениамин, присаживаясь перед замершей девушкой на корточки. — Я не видел смысла говорить. Я люблю тебя, а все остальное — дела давно минувших дней.
